моё море

Чонгуку нравятся такие занятия физикой. Нравится сидеть по-турецки, попивая кофе с мороженым, и слушать Намджуна, который вроде совсем не учитель, а старый друг, тёплый, уютный и ужасно умный. Он раскладывает знания в голове Чонгука по полочкам, и то, что раньше казалось жуткой абракадаброй, теперь предельно ясно. Намджун может часами говорить о физике, о её законах, об учёных и о том, как все эти сухие факты существуют в реальной жизни. - Кажется, я заболтался, - смущённо говорит Намджун, когда за окном садится солнце. – Поужинаешь с нами? Чонгук пожимает плечами и солнечно улыбается. Близость к Юнги делает его счастливым, как никогда. Намджун просит его подождать и отправляет к младшему брату, чтобы не скучал. Комнату заливает розоватый закатный свет. Чонгук оглядывается по сторонам, чувствуя внутри благоговейный трепет. Вокруг всё лёгкое, почти прозрачное. Юнги спит, натянув тёмно-синий плед на голову. Привыкая к розоватому полумраку, младший разглядывает всё больше деталек: книги на полке, ядовито-жёлтые стикеры на зеркале и какие-то плохо различимые рисунки. Чонгук исследует их друг за другом. На полке из белого дерева Брэдбери ютится бок о бок с Лондоном, Адамсом, Экзюпери, Фицжеральдом и чем-то неуместно-современным. Из книг торчат закладочки-стикеры. Чонгук хватает первую попавшуюся, открывает в отмеченном месте и жадно вчитывается, напрягая глаза: «боль хочет, чтобы её чувствовали». Младший смотрит на корешок, лелея надежду на то, что ему почудилось, но нет, - гриновские во всём виноватые звёзды насмешливо таращатся на него. Не то что бы он имел что-то против, просто странно это всё и совсем не вяжется с тем, что он знает о Мин Юнги. Осознание неприятно бьёт в грудь: он, как и все, любит лишь оболочку, мыльный пузырь, но не самого Юнги. Чонгук смотрит побитой псиной на свернувшегося комочком Юнги и шепчет: - Да кто ты, чёрт возьми, такой? Если б Юнги его слышал, то ответил бы: просто никто, тоска пополам с отчаяньем, вшитая в кожу, да и только. Чонгук идёт дальше, останавливаясь перед зеркалом. Ядовито-жёлтые стикеры, облепившие гладкую поверхность, как чешуя рыбу, манят его к себе. Здесь его поджидает та же цитата про боль и совсем непонятная подпись: Мин Юнги, 19, 11.03.2011. Иногда Юнги просыпается и не помнит собственного имени. Помнит только холод, струящийся по венам, нестерпимую боль в груди и водящих вокруг него хороводы демонов. Юнги помнит ад и не помнит себя. Стоит перед зеркалом и шепчет, как молитву: - Я - Мин Юнги, мне девятнадцать. А из зеркала на него смотрит Люцифер в человеческой шкуре и насмешливо щурит глаза... Чонгук подходит к конечной остановке своего путешествия - стене, увешанной рисунками. В закатных лучах штрихи складываются в облака. Юнги рисует небо. У Чонгука перехватывает дыхание. Он смотрит завороженно и, кажется, что-то понимает во всём том пиздеце, из которого соткан Юнги. Не всё, разумеется, только самое поверхностное, что ощущается горечью на языке. Чонгук кожей чувствует чужую тоску и одиночество, и от этого выть хочется. Уютную закатную тишину разрезает хриплый стон. Не из тех, что в мальчишеской голове идут с пометкой 18+, а что-то другое, звериное, что-то раненое, загнанное, напуганное. Что-то, что болит уже много лет, не переставая. - Мама, мама, мамочка, - бормочет Юнги во сне. Чонгук замирает в нерешительности. Ему бы уши ладонями зажать и выть, раскачиваясь из стороны в сторону, лишь бы только не слышать. Не слышать отчаяние в родном голосе, где каждая буква – уже что-то личное, а у Чонгука нет права вмешиваться в это: он ему, блять, даже не друг. Словно в замедленной съёмке Чонгук подходит к кровати. Юнги мечется по подушкам, как в лихорадке, и шепчет, плачет, цепляется пальцами за простынку, пытаясь кого-то удержать. У Чонгука металлический ком в горле и катастрофическая нехватка кислорода. Нет, он пытается вдохнуть, но не получается ни черта. Внутри разливается ртутью пламя. Чонгук смотрит на Юнги и думает, что всё происходящее – его дурной сон, что он проснётся и пойдёт в школу, а там его встретит мудак сосед по парте, и ему, конечно же, снова будет больно и горько (с Юнги по-другому не бывает), но это лучше, чем происходящее сейчас. Маски сползают с Юнги одна за другой, как кожа со змеи во время линьки, и Чонгуку страшно от того, что он видит под ними – настоящий мертвец, весь в струпьях и язвах, смотрит ему в душу чернющими глазами, выжигая там всё до основания. Чонгук думал, что готов ко всему, но тело отказывается привыкать к температуре лавы, и хочется орать во всю силу своих лёгких, потому что это пиздецки больно, потому что лава сжигает кожу и мясо, оставляя ему лишь кости, да и то, наверное, ненадолго. Это плата за вход в мирок Юнги. А Чонгуку всего семнадцать, понимаете? И хочется, отчаянно хочется, чтобы его первая искренняя влюблённость имела счастливый финал. Чонгук трясёт Юнги за плечи, в отчаяние приговаривая: - Проснись, проснись, проснись же, ну! Юнги выныривает со дна своего чернильного океана – весь перепачканный тьмой. Тьма у него под кожей, струится по венам, заливает лёгкие, не давая вдохнуть. Тьма снаружи, и он чувствует себя птицей угодившей в мазут, обречённой на медленное умирание без возможности снова взлететь. Чонгук обнимает Юнги, успокаивающе поглаживая по спине. Старшему страшно: боится измазать мальчишку тьмой, но он не сопротивляется, потому что живой. Потому что штука под рёбрами, скованная льдами Антарктиды, делает пару неуверенных ударов, как бы спрашивая: можно? Юнги пока сам не знает, но обязательно постарается найти ответ.