Предатели семи морей.

      Одетая в старую серую тогу*, синеглазая девушка с длинной синей косой бежала всё дальше, всё выше в гору, ступая совершенно босыми ногами по земле; она не ощущала дискомфорта. Ей нравилось чувствовать землю. Весь свой путь она смеялась. Несмотря на жестокость, несправедливость и опасность родного мира, синеглазая всё равно смеялась. А её глаза цвета то ли моря, то ли неба, смело смотрели вперёд. И это невзирая на то, что люди, хоть и древнейшая раса, самые слабые, жили в страхе. Но только не они и не её деревня, которая была одной из немногих, что боролись за право жить. Девушка смеялась. И смеялась тогда, когда юноша выше её на полторы головы пытался догнать. Его чёрные волосы отливали синим на солнце и были чуть короче шевелюры синеглазой, у которой они были немного ниже поясницы. Видимо, длинные волосы одна из особенностей их народа. Его карие глаза смотрели с волнением и обидой. Даже поймав её, вдыхая её запах, прижимая к себе крепко-накрепко, его сердце не желало успокаиваться, наоборот, билось всё сильней и сильней.  «Вирсавия», — тихо шептал он её имя, крепко, но нежно, будто что-то хрупкое, обнимал, не желая отпускать. Наслаждаясь объятиями, обладательница синей шевелюры услышала подозрительный шорох в кустах и, выбравшись из цепких рук Давида, она, ничего не сказав, помчалась к кустам и быстро раздвинула их. Девушка, вместо того, чтобы отскочить и вскрикнуть в страхе, чуть-чуть дрожа, робея, попыталась наладить контакт с обнаруженным детёнышем дракона, который, судя по всему, толком даже летать не умеет. Сия выходка не была одобрена возлюбленным. Ведь драконы были для них, людей, главной опасностью, и раз в год жители деревни приносили жертву: то юношу, то девушку. Но Вирсавия была уверена в себе, она не желала оставлять маленького дракона на произвол судьбы. И было решено, что она с Давидом отнесут его до горной гряды, которая находилась недалеко и была границей для двух рас. По возвращению в скалах синеглазая случайно порвала свою тогу, но не обратила на это должного внимания. Молодые люди и не заметили того, кто следил за ними. К несчастью, даже у самой обычной влюбленной девушки были враги. Тем же вечером Давид за одним столом со своим дедом, старейшиной деревни, попивал чай перед очень важным разговором. Вся атмосфера давила на юношу. Старик хотел уже начать, да не мог подобрать слова. Юноша уже сам захотел начать говорить, но почувствовал усталость: глаза слипались, появилось несильное головокружение и тело налилось свинцом. Давид с подозрением посмотрел на чашку чая. «Пока тебя и Вирсавии не было, на нас пытались напасть драконы, — голос деда был совсем никакой. — Тот, кто следил за вами, — продолжал старик, — нашёл на гряде кусок ткани от её одежды». Такой расклад брюнета не устраивал. Да и слабость в теле не давала твёрдо стоять на ногах. Давид успел только зло нахмурить лицо, а после упасть на пол замертво, косо взглянув на проклятую чашку чая. Старейшина деревни, будучи довольно сильным мужчиной для своего возраста, смог уложить внука на кровать. Он напоминал ему себя в молодости. «Давид, ты займёшь моё место в будущем, и участь твоя выбирать правильное решение. А ей может помочь только Иллах», — прошептав с сожалением, он направился к не подозревающей ничего Вирсавии. На следующее утро синеглазая совсем не плакала. А зачем? Слезами горю не поможешь. И она просто улыбалась всем назло. Все посчитали, что с горя та и свихнулась. А её не покидало чувство чего-то хорошего. И даже мрачность вокруг: ритуальные песни, косые взгляды тех, кто сожалел, и тех, кто презирал — ничего не пугало обладательницу синих волос. И только внимательные могли заметить дрожь в её ногах. Белое платье тянулось по земле. Всё выше она поднималась. И стоя на вершине, Вирсавия всё-таки признала свой страх. Сильный ветер дул в спину, будто подталкивая вперёд. Вдалеке послышался рёв дракона, а после всё видней были его очертания в ясном небе. Когда его можно было хорошо разглядеть, синеокая, уже ни о чём не думая, сделала, как казалось, последний шаг вперёд. Она ожидала оказаться в когтистых лапах летающего ящера. Но вместо этого очутилась в очень ярком пространстве, где порхали золотые и чёрные бабочки, перед этим успев краем уха услышать очередной рёв дракона.       В этом месте было так легко. Девушке это казалось сном. Скрип за спиной заставил Вирсавию обернуться. Перед собой она увидела соединённые между собой и напоминающие тори качели на цепях. На одной из качелей сидело светлое золотое существо с чёрными пустыми глазницами и силуэтом оно напоминало женщину. Напротив сего существа было другое: чернее тьмы с золотыми глазницами и силуэтом оно было подобно мужчине. Девушка едва сдержала крик. Синеглазая слышала голоса. Она попыталась спросить, но собственного голоса не слышала, чему удивилась и растерялась. Перед Вирсавией появилось непонятное извивающееся нечто, вокруг которого чёрные и светлые бабочки порхали, сливаясь в один поток. «Не бойся», — пронеслось в её голове. Один из множества потоков отделился от извивающегося существа и впился девушке в ключицу над сердцем. Вирсавия, к своему счастью, ничего не почувствовала, было совсем не больно. Чувство прилива некой энергии ещё долго не покидало её разум. Синеокая снова услышала чьи-то голоса: «Давно пора научить людей дару, что очень долго ждал своего часа — магии. А ты, Вирсавия, береги благословение Иллаха», — и вокруг неё закружилось множество тех самых бабочек.       А дальше время шло своим привычным ходом. Драконы больше не трогали их деревню. Вирсавия открыла у себя дар к магии, чего поначалу до жути боялась. В их поселение появились те существа: Того и Ра и обучили людей магии. Давид на пару с Вирсавией стали сильнейшими магами и супругами по праву. Их интерес к знаниям был неиссякаемым. И вроде всё было хорошо, но война против других рас не прекращалась. Именно в тот момент и появились разногласия меж мужем и женой. Давид так и не узнал, что синеглазая носит под сердцем их дитя. Он встал на сторону тех, кто предлагал порабощение. Она же собрала своих людей в противовес им. Так и началась очередная война. Противостояние двух сторон вызвало множество разрушений. Магия выражала их чувства в боях. Сильные волей пошли за Вирсавией, отдавая в её руки свои жизни. И бились они против священников, которые их презирали. Только жажда величия не покидала мерзкие души и борьба интересов не скрывала взгляды и эмоции. Небо плакало, когда маги бились. Ветер ревел и метал в тщетных попытках всё прекратить. Земля разрывалась от боли, принося ещё больше бед, а глас Иллаха никто не желал слушать. Сто лет шла война беспрерывно. На протяжении стольких лет силы Вирсавии истощились и с каждым днем их становилось все меньше. В итоге, Вирсавия подорвала своё здоровье, и, скрывая свою боль, ради жизней тысяч людей сдалась без боя, ни на минуту не забывая вину, лежащую на её плечах. Вечное раскаяние было её наказанием. Старейшина Давид надеялся, что она образумится и примет идеологию священников, но на протяжении долгих семисот лет женщина просто-напросто игнорировала всех. А после решила, что пора явиться на свет сыну, имя которому было дано Соломон. Давид был ошеломлён и рад, и не скрывал радости своей. Однако супруга не подпускала его близко к мальчику. Ей удавалось это целых семь лет, а после организм не выдержал всего пережитого и сдался. Вирсавия оказалась прикованной к кровати. А что было с сыном она и подавно не знала.       Соломон был лишён радости видеть свою мать пять лет. За это время он обрёл немало знаний, познакомился с интересными людьми, которые впоследствии помогли забрать Вирсавию в созданный им отряд «Сопротивления», в котором люди разделяли его интересы и цели. Благодаря талантливому волшебнику, Уралтуго Нои Нуэфу, Вирсавия вернулась в форму. Она догадывалась, что её болезнь дело рук священников, однако эти знания скоро ушли на второй, а то и на третий план. Теперь женщина стала сердцем самого большого магического сосуда в этом мире штаба «Сопротивления». Вирсавия передвигала его, охраняла вместо десятерых. Она сама выбрала свою судьбу — синеглазая не могла покинуть место, которое стало домом. И на протяжении многих лет она была со всеми людьми отряда, которые частенько называли её мамой. Эта женщина снова вернулась к жизни. К ней вернулась любимая свобода, как и ответственность, против которой ничего не имела. Синеокая вернулась к настоящей жизни со всеми её плюсами и минусами, радостями и тяготами. И самое главное — сын был рядом. Вирсавия старалась просто быть рядом. Советчик, помощник и лидер из неё совсем никакой. Да, женщина по-прежнему считает себя плохой матерью. Другие так не думали, хотя… Только одна Арба держалась подальше от синеглазой волшебницы, на которую так была похожа. «Почему?» — шатенка часто задавала себе сей вопрос. А жизнь всё шла своим чередом. Но много лет спустя…       …после победы над Давидом, Соломон всё больше отдалялся от людей. А мать, резко постаревшая после уничтожения штаба и встречи с возлюбленным, медленно умирала. Ведь перед самой последней битвой отца и сына, женщина отдала молодому царю часть сущности Иллаха, что была с ней с того самого дня. Всем казалось, что Соломон ничего не замечает. Но было не совсем так. Он видел всё. Соломон видел, как Сава по секрету шепчет Вирсавии имя внука; улыбку матери; то, как она с достоинством ждала своего последнего часа. Атмосфера вокруг, несмотря на всё, не казалось мрачной. Наоборот, в воздухе витала аура умиротворения, подобно которой никогда ранее не было. И если многие хотели плакать, они просто не могли. Хотя, казалось, ещё чуть-чуть и терпение людей лопнет. Соломон чувствовал это. Мужчина осознавал своё нынешнее положение. Однако всё же и он был простым человеком, у которого желание может преобладать над ограничением. И пусть все осуждают его, да только царь всё равно вернёт матери ту сущность Иллаха, что по праву её уже давно. Он знал, Вирсавия была Его любимым чадом. Ей было подарено желанное всеми людьми — бессмертие. Да только не принесло оно синеглазой счастья. И сын вернул его матери. Оно вернулось тем самым потоком, как и тогда. Вирсавия молодела на глазах каждую секунду, превращаясь в маленького и беспомощного зародыша.

***

      Приснится же такое! Мне нужно прогуляться через векторный мир. Пока, не дай Иллах (старая привычка!), не началась паника. Секунда — и я в самом красивом месте Магноштада: в парке фонтанов и зелени, что находится близ академии. Проходя ближе к одному из фонтанов, смотрю на звёзды. Вся прошлая жизнь как кошмар напоминает о себе. Зачем? Ведь я и так не забываю, как любила гулять ночью под звёздным небом, особенно с Давидом, слушая рассказы о битвах и других проделок молодых парней. На меня волной накатило волнение и радость тех дней. Заплакать что ли для приличия? Уф! Аж мурашки по коже. Надо чем-нибудь укрыться. Правильно, надо наколдовать плед.       В отражении воды я вижу проклятый третий глаз, что напоминает о моей принадлежности к истинным людям. Племена Торан, Аладдин и я. Что мне делать, я, как обычно, не знаю. Самовольничать с моей низкой самооценкой? Иллах, это говорит вроде двадцатидевятилетняя женщина с огромным опытом и третий маг после сына с внуком?! Ох, как разогналась. Даже во внуке уверена. Помнится, о Соломоне я пеклась куда сильнее. Хотя о чем это я? Аладдина растил гений. Даже третий глаз зачесался от тяжких дум. Старая стала, даже слишком. Спасибо, Уго, дальше я сама. Но… эм… Осталась одна нерешённая проблема в виде обладателя семи джинов и короля Синдрии, а также его генералов. У меня нет слов!

***

      А в это время в славном государстве Бальбаде, в одном из самых дорогих гостиниц, Джафар, у которого нервы были на пределе был серьёзный разговор с королём Синдбадом. Масрур стоял в стороне и не комментировал из-за природной немногословности, но однозначно был на стороне главного советника.       — Син, что ты думаешь об Аладдине? — ассасин не старался скрыть своей досады по этому щекотливому вопросу. Король семи морей прекрасно его понимал. Теперь в его и без того весёлой жизни появился ещё один вопрос, ответ на который быстро не найдёшь. Синдбаду захотелось быстрее найти Вирсавию. Даже сейчас мужчина думал о ней. А думала ли она о нём? Любит ли, как тогда? Король сам себе улыбнулся.       — Ну… Возраст у него почти подходящий, и похож на неё, — легенда семи морей понимал серьёзность разговора, но поиздеваться хотелось сильно. Сейчас он был похож на маленького мальчика, озорника. Но также он прекрасно понимал, что слов на ветер пускать нельзя. Синдбаду самому было интересно. Вся весёлость мигом испарилась, когда он вновь заговорил, успокаивая Джафара, а может добивая: — Либо он мой сын от Вирсавии, либо никакого отношения к ней не имеет, — бывший ассасин был поражён словами друга, но скрыл это. «Почему ты так в этом уверен?» — этого Джафар не понимал. Он не удивлялся первому, так как знал о близких отношениях Синдбада и Вирсавии. Ведь король семи морей когда-то говорил с достоинством, что казалось хвастовством, мол мать его, Эсла, рассказывала, как они нашли синеглазую малышку, будто судьба её послала. Советник больше поражался спокойствию обладателя семи сосудов, чем вероятности родства между ним и маленьким путешественником. «Но даже если так и есть, я не верю, что такая девушка как Вирсавия могла оставить или отпустить ребёнка одного». Джафар косо посмотрел на Сина строгим взглядом. Король же, не обращая внимания, продолжил:       — Пока спешить не будем. Сейчас нужно уладить дела в Бальбаде, — всё это время он сидел в кресле закинув ногу на ногу, а руки за голову, мужчина прикрыл глаза, — Если она его мать, то обязательно покажется, — немного дикая и довольная ухмылка сменила улыбку, — В любом случае, я собираюсь держать Аладдина возле себя, — Синдбад уверенно посмотрел на старого друга, а оный, стоя у окна, посмотрел на просыпающийся город. Масрур слушал внимательно и запоминал, точно губка впитывает воду. В Бальбаде потихоньку наступает рассвет и просыпаются люди, а в Магноштаде пока бодрствует только Вирсавия.

***

      И всё же Синдбад похож на Давида. Совпадение или ирония судьбы? Ухмыляясь, думала синеглазая, направляясь прочь из государства магов. Сунуть нос в Синдрию, где куча неприятностей? А может и совсем наоборот?