Не отпускай мою руку

— Вы посмотрите, кто пришел! — воскликнула Хлоя Буржуа, когда дверь класса открылась и в помещение на инвалидном кресле заехала Маринетт. Она дерзко рассмеялась, показывая пальцем на проехавшую к своей парте девушку, и сделала несколько вальяжных шагов в ее сторону; Маринетт не обратила на очередную колкость со стороны одноклассницы никакого внимания, хотя внутри все сжалось до нервной дрожи. — А что, вчера силенок не хватило доехать до коллежа? — Хлоя вновь рассмеялась, делая вид, что это самая смешная шутка, которая вообще могла быть. Сабрина гадко хихикала вместе с ней; все остальные боязливо переглядывались между собой, кто-то натянуто улыбался. Маринетт передернуло от этого смеха и слов, сказанных Хлоей, но она специально даже не смотрела на нее, пыталась не слышать ее голоса и вообще забыть о том, что она вообще здесь есть. Маринетт мысленно убеждала себя, что ее не должно касаться мнение Хлои, тем более что все остальные, кроме Сабрины, ее не поддерживали. Только и защитить Маринетт они тоже не могли, потому что Хлоя Буржуа — дочь мэра, который за одно мгновение может испортить жизнь их родителям. Она прекрасно понимала это, поэтому ни в чем не могла их винить, только обида была слишком сильной и больной. — Ты язык проглотила что ли? — ехидно прошептала Хлоя на ухо Маринетт, положив свою руку ей на плечо и впившись длинными ногтями в шею. Маринетт не успела заметить, как ее одноклассница оказалась прямо позади нее и пыталась задеть еще сильней. Только сильней уже было некуда. Хлоя отстранилась, обошла вокруг парту и как бы невзначай задела лежащие на столе учебники, смахнув их вниз. — Ой, прости, не заметила. Сама поднимешь, ладно? — Хлоя, бросив полный высокомерия и надменности взгляд на упавшие книги, вернулась за свою парту к по-прежнему мерзко хихикающей Сабрине. — Хлоя! — Алья поставила руки в боки и уставилась, в прямом смысле, на Хлою, которая даже не смотрела в сторону пришедшей подруги Маринетт. — Ты сейчас же встанешь и сама поднимешь учебники! Немедленно! — требовательно произнесла Алья, головой указав на разбросанные книги, но Хлоя лишь недовольно хмыкнула в ответ и горделиво вскинула голову. Алья несколько секунд неотрывно смотрела на Хлою, но, как только Маринетт кончиками пальцев прикоснулась к ее руке, сама, опустившись на колени, подняла книги подруги и вернула их на стол. Когда прозвенел последний звонок, все ученики сорвались с места и побежали кто куда, и только Маринетт медленно и совсем не спеша собиралась домой: Алья ушла чуть раньше, ее отпустили домой из-за простуды, которая так и не прошла, поэтому сегодня Маринетт вновь возвращалась домой одна, надеясь, что Хлоя хотя бы в этот раз не придумает ничего нового и оставит ее в покое, пусть даже это было практически невозможно, ведь издеваться над более слабыми — хобби Хлои Буржуа, и она ни за что не откажется от этого, если есть такая возможность. Маринетт собрала все учебники и выехала из класса, поблагодарив учительницу, что терпеливо подождала ее. У лестницы стояли Хлоя и Сабрина; они с самодовольными усмешками на лице тихо перешептывались между собой, изредка бросая двусмысленные взгляды в сторону Маринетт. Она сглотнула подступивший ком к горлу, но все равно осторожно поехала в сторону лифта, который находился четко напротив лестницы. Первый удар сердца: Маринетт остановилась напротив лифта, в испуге оглядываясь через плечо и наблюдая за Хлоей и Сабриной. Ей все казалось, что они вытворят что-то, что не кончится добром. Для нее самой в особенности. Кажется, утром сказали, что камеры сломались, поэтому ожидать можно было не только обычных словесных издевок. Сердце отдало второй удар: Хлоя, хлопнув по плечу Сабрину, уверенно направилась в сторону Маринетт; Сабрина последовала за ней. Маринетт вцепилась в подлокотники инвалидного кресла, стараясь не зацикливать свои мысли на том, что у нее вспотели ладони. Она краем глаза заметила Адриана, направляющегося к лестнице. Третий удар: все происходило, словно в замедленной съемке. Сабрина положила свои ладони на ручки коляски, а Хлоя, скрестив руки на груди, встала сбоку, смотря на до ужаса испуганную Маринетт сверху вниз. Маринетт слышала, как билось ее сердце, отсчитывала каждый удар: четвертый. Хлоя нагнулась и сказала что-то на ухо Маринетт, но она не слышала ничего, кроме стука своего сердца и изредка — тиканья часов. Хлоя, стуча невысокими каблуками и на секунду коснувшись пальцами плеча Сабрины, вернулась к лестнице. Сабрина усмехнулась и повезла Маринетт тоже в сторону лестницы. Сердце отдало пятый удар: Сабрина остановила коляску в нескольких сантиметрах от первой ступеньки и отошла в сторону, позволив Хлое занять ее место. Время остановилось, и Маринетт поняла, что именно они хотели сделать. Шестой, и Хлоя подвинула инвалидное кресло на несколько миллиметров вперед, потом рассмеялась и нарочно громко произнесла: — Ну что, Маринетт, давай я тебе помогу? Маринетт осмотрелась и заметила пристально наблюдающего за ними Адриана, сразу же отвернувшись. Адриан насторожился, но причин бить тревогу сейчас не было. Пока что не было, и они могли появиться в любой момент, в любую секунду. В любую ближайшую секунду. И вообще-то эти самые причины были, просто именно в этот момент они были не столь явными и наглядными. Просто Хлоя умела притворяться и лгать. Сердце ударило в седьмой раз: — Я же говорила тебе, что инвалидам здесь не место, — сквозь плотно сжатые зубы процедила Хлоя, делая вид, что хочет развернуть коляску в противоположную от лестницы сторону. — Исчезни, Маринетт Дюпэн-Чэн. — Она оступилась, слишком аккуратно упав на пол, и отпустила ручки инвалидного кресла, незаметно толкнула коляску вперед. Маринетт услышала свой восьмой и последний удар сердца. Крик застрял в горле.

***

В тот момент, когда врач с дежурным выражением лица сказал ей, что она больше не встанет, жить расхотелось. Так резко, неожиданно и жестоко — слова сорвались с губ, разрушая ее собственный мир. Мир, который и так был хрупким, словно фарфор или стекло. Она уже который день не выходила из дома и почти ничего не ела, пытаясь свыкнуться с тем, что уже никогда не сможет встать на ноги. Она не смотрела вниз, она не опускала глаз, потому что боялась смотреть на собственные ноги, укрытые светло-розовым пледом с белым узором по краям, который она сама вышила. Она не смотрела в зеркало на свое лицо, потому что стала очень некрасивой, а синяки под глазами от недосыпа стали такими видными. Она не спала практически уже целую неделю. Со дня прибытия домой из больницы. Она ни с кем не разговаривала и уже даже не плакала, потому что все, что можно было выплакать, она выплакала. Слезы мамы уже не трогали душу так сильно, как должны были. Вздохи отца вообще не были слышны. Она днями напролет смотрела в одну точку, иногда читала, еще реже — разговаривала с Альей, пытавшейся развеселить подругу всеми известными и доступными, а иногда и не очень способами. Она больше не чувствовала ничего, даже — себя. Она ничего не замечала вокруг себя, но маленькую странную и незнакомую коробочку, так внезапно появившуюся на ее столе, — заметила. Красная, прямоугольная и с черными пятнами, такая странная и необычная; она открыла ее и увидела маленькие сережки-гвоздики с окраской, как на самой коробочке. «Подарок родителей, — вдруг пронеслось в голове, потому что других вариантов не было. — Или Альи». Сережки были красивыми, а она как раз в этой автокатастрофе потеряла те, которые мама дарила три года назад на ее день рождения. Она надела серьги. — Здравствуй, Маринетт. Ты была выбрана на роль ЛедиБаг. — Тикки… Маринетт с трудом приоткрыла глаза, и, как и в тот раз, ее ослепил яркий белый свет, какой бывает только в больницах. Она зажмурилась, закрыла холодными ладонями глаза и протерла их. Голова гудела и, кажется, была перевязана стягивающими бинтами, а перед глазами, когда Маринетт открывала их, двоилось или троилось, и собраться с мыслями было просто невозможно. И ощущение, словно по голове били молотком, усиливалось с каждым новым вдохом и выдохом. Квами, пока никого в больничной палате не было, сидела на прикроватной тумбочке, обеспокоенно наблюдая за спящей Маринетт. Как только она позвала квами по имени, Тикки подлетела к ней и стала тревожно осматривать Маринетт, чтобы убедиться, что все в порядке и чувствует Маринетт себя тоже более менее не так плохо, как могло бы быть. — Маринетт, как ты себя чувствуешь? — Тикки возникла перед лицом Маринетт, внимательно вгляделась в ее полуоткрытые глаза и резко отлетела назад. Маринетт что-то невнятное простонала себе под нос и еще раз протерла лицо, пытаясь сфокусировать взгляд и забыть об ужасной и неутихающей головной боли. Она с силой сжала виски и попыталась сесть, но эта попытка с треском провалилась, и Маринетт упала обратно на кровать. — Ужасно, — наконец, произнесла Маринетт тихо, почти неслышно и хрипло. В горле першило, из-за чего голос казался непривычно неженским; она на секунду едва ли не задохнулась от собственного кашля, но вовремя схватила стоящий на тумбе стакан с холодной водой и выпила практически все, потом взглянула на Тикки и натянуто улыбнулась ей. — Прости, все в порядке. Могло быть и хуже. Намного хуже. Маринетт вновь провалилась в глубокий сон, в беспробудные кошмары о своей прошлой жизни и в самый счастливый момент, когда в ее жизни появилась Тикки — маленькая квами, наделившая неходящую девушку силой, способной заставить ее почувствовать себя счастливой. И все равно беспокойные сны тревожили ее, не позволяли просыпаться, словно темные духи невидимыми руками тянули вниз за собой и напоминали о том, о чем вспоминать не хотелось абсолютно.

***

Солнце скрылось за линией горизонта, позволяя всевидящей луне вступить в свои законные права, когда наступило ночное время. Маринетт проспала весь день, то и дело тревожно открывая глаза и шепча что-то самой себе, заставляя Тикки волноваться с каждым разом все сильней. Врачи сказали сразу же приехавшим родителям, что сотрясения мозга нет и каких-то серьезных потрясений тоже. Лестница была не такая большая и высокая, к тому же один из учителей успел ее поймать, поэтому Маринетт смогла отделаться лишь моральным потрясением, жутким испугом, осознанием собственной никчемности и несколькими царапинами. Из больницы ее должны были выписать на следующий день. Она проснулась, когда на часах уже было половина одиннадцатого ночи: время для ее вечерних прогулок в образе ЛедиБаг, только сил не было, чтобы даже произнести заветное слово, не раз спасающее ее. Кот Нуар должен ждать ее неподалеку от Эйфелевой башни, где они вчера разошлись, договорившись встретиться на следующую ночь на этом же месте, ровно в полночь. И пусть у нее была еще уйма времени, Маринетт сильно сомневалась в том, что сможет встать и прийти. Что она хочет этого, ведь, если в реальной, повседневной жизни они знакомы, то он мог догадаться, кто она на самом деле. И тогда всему придет конец. Маринетт с трудом приняла сидячее положение, пытаясь до конца проснуться, и кулаками ударила по коленям, ничего не почувствовав. — Ты не пойдешь? — осторожно спросила Тикки. Маринетт, смотря куда-то в сторону и иногда бросая встревоженные и испуганные взгляды на окно, пожала плечами. Она сама понятия не имела, пойдет или нет: Кот Нуар обязательно догадается рано или поздно, а этого допустить было нельзя. Маринетт запуталась в себе и в окружающем мире, она не понимала, кто и как к ней относится и как и к кому относиться ей. Она ничего не знала, а в голове все перемешалось в одну огромную кучу. — Маринетт? Маринетт закрыла лицо руками и отрицательно покачала головой, потом вновь пожала плечами. Она любила Адриана, но он практически не обращал на нее внимания, хотя и относился очень даже хорошо, намного лучше, чем большинство одноклассников. Ее любил Кот Нуар, он был готов сворачивать для нее горы и больше всего на свете хотел узнать, кем же является в реальной жизни его возлюбленная. Маринетт сделала глубокий вдох-выдох и повернулась к Тикки. — Помоги мне, пожалуйста, разобраться во всем, — одними губами прошептала Маринетт, умоляюще смотря на Тикки, но не успела квами ответить, как дверь больничной палаты открылась, и на пороге появились Алья и Нино, веселые, но немного уставшие. Они о чем-то говорили, но Маринетт не могла разобрать их слов. Они о чем-то ее спрашивали. Кажется, сказали, что Адриан не смог прийти, потому что ему срочно нужно было куда-то уйти, но он обещал зайти завтра перед учебой. — Почему вы пришли так поздно? Могли бы тоже прийти завтра с утра, — безжизненно в пустоту произнесла Маринетт. Нино сразу замолчал, а Алья удивленно уставилась на подругу. Они зашли не в самый подходящий момент; вернее, в самый неподходящий, какой только вообще можно было себе представить. Маринетт извинилась за свое настроение, Алья и Нино — за то, что побеспокоили ее так поздно, и ушли, пожелав спокойной ночи и быстрейшего выздоровления. Кот Нуар в это же время приземлился на крышу находившейся в нескольких кварталах от Эйфелевой башни больницы, в которой лежала Маринетт. Именно здесь прошлой ночью он расстался с ЛедиБаг и сейчас ждал ее, потому что она обещала прийти. Но ее не было. Маринетт неотрывно смотрела в окно и не могла решиться — в первый раз — на трансформацию. Кот Нуар ждал ее час, не зная, что она находится на несколько этажей ниже. Маринетт знала, что ее верный друг находится совсем рядом и она в любой момент может прийти к нему. Маринетт превратилась спустя час, и ЛедиБаг пришла на место их встречи. Кота Нуара уже не было там — он не смог дождаться ее. И недосказанность между ними встала бетонной стеной.