Не отпускай мою руку

— Маринетт?.. Его голос был испуганно-удивленным, дрожал и был пропитан непонятным и незнакомым то ли отчаянием, то ли страхом. Она, не открывая глаз, зажала рот себе рукой; Тикки спряталась за пазуху, но сейчас отпираться было бессмысленно и бесполезно. Маринетт сделала непозволительную, непоправимую ошибку. Девочка-супер-герой — девочка-подросток в инвалидной коляске. Девочка, спасающая весь Париж, — девочка, не умеющая ходить. Это все один и тот же человек. Кот Нуар застыл на одном месте, не двигаясь и даже не дыша. Маринетт не поворачивала головы, пытаясь унять дрожь и нарастающую с каждой секундой панику. Ком, подступивший к горлу, стал слишком невыносимым. Она почти до крови закусила губу и сжала руки в кулаки до белых костяшек. Этого всего не должно было быть. Этого всего нет. Нуар сделал еще один шаг в сторону Маринетт, и этот шаг стоил ему слишком многих сил. Он едва ли мог поверить во все происходящее, увиденное; он не верил собственным глазам, ведь образ истинной героини совсем не вязался с образом девочки-инвалида. У Кота Нуара оставалось всего несколько минут, и он не был готов раскрыть себя сейчас. Потому что сейчас не самый подходящий момент для этого. Сейчас Нуар не мог… Маринетт все так же не двигалась, боясь даже посмотреть в сторону, где стоял Кот Нуар, который, сделав над собой еще усилие, подошел к ней. Она вся внутренне сжалась, зажмурила и без того закрытые глаза. Это все нереально. Кот Нуар, нагнувшись к Маринетт, аккуратно поднял ее с грязного асфальта и сам усадил в кресло. Маринетт по-прежнему не смотрела Нуару в глаза: страх был сильнее. Страх, паника и желание превратиться в пыль окутывали, словно магия квами — целиком, полностью и в один миг. Нуар тоже старался избегать ее взгляда, словно она могла понять, что Кот Нуар — ее одноклассник, Адриан Агрест. Потому что тогда он точно не сможет смотреть ей в глаза. ЛедиБаг и Маринетт Дюпэн-Чэн — это один и тот же человек. Нуар едва мог дышать: легкие сжались до безумной боли где-то внутри. Это все неправильно. Маринетт опустила голову и вцепилась ногтями в подлокотники коляски. Кот Нуар на один миг бегло взглянул на нее и тоже опустил голову. Разговаривать сейчас было бессмысленно. Разговор сейчас никак бы не завязался. Разговор был бы лишним. Нуар сделал долгий выдох, потом — набрал в легкие еще больше воздуха: — Мне… пора, — вновь выдыхая, произнес он и развернулся к Маринетт спиной. По ее щеке медленно стекла кристально-прозрачная слеза.

***

«Этого не может быть». Адриан повторял про себя эту фразу уже последние полчаса. Он, сцепив в замок руки перед своим лицом, сидел на диване и смотрел в одну точку, снова и снова переосмысливая случившееся, опять воссоздавая в голове картину, где на асфальте в полуметре от инвалидной коляски неуклюже сидела Маринетт, еще несколькими секундами ранее бывшая ЛедиБаг. Плагг назойливо маячил перед глазами, без умолку рассказывая какую-то ерунду, но Адриан не просто не слышал своего квами — он даже не замечал его. Сегодня его не было в коллеже, и если отец узнает об этом — а он узнает — то еще одной ссоры или скандала просто не избежать, но сейчас Адриан не мог думать об этом и не думал, потому ЛедиБаг-Маринетт была важнее. Потому что нужно было заставить себя осознать то, что все это время он любил забитую, затравленную и загнанную в угол девочку, которая не могла ходить. Не то, чтобы это было плохо или — того хуже — позорно, просто слишком неожиданно. Слишком — в самом сильном смысле этого слова. Адриан пытался заглушить биение собственного сердца, которое почему-то слишком — снова «слишком» — болело. — Адриан, и долго ты собираешься так сидеть? — Плагг остановился и замолчал, но всего на одну долю секунды. Адриан покачал головой и нахмурился. — Ну да, любовь всей твоей жизни оказалась твоей одноклассницей. И что с того? Он покачал головой и жестом руки попросил Плагга отлететь в сторону; квами послушался его с неохотой, даже как-то замолчал и поник. Адриан закрыл ладонями лицо, откинулся спиной назад и лег на диван, не отрывая рук от своего лица. Почему-то именно сейчас объяснять Плаггу, что дело было вовсе не в том, что ЛедиБаг оказалась его одноклассницей, а в том, что она не могла ходить, не хотелось. И в том, что два этих человека совершенно — ну совсем никак и ни за что — не могли оказаться одним и тем же. И еще в том, что все оказалось так запутанно, сложно и страшно — до такой степени, что пальцы рук непроизвольно начало бить мелкой, но весьма ощутимой дрожью. В этой тишине было слышно тихое, но очень надоедливое тиканье часов. Плагг молча смотрел на Адриана, который совершенно не обращал внимание на своего квами, так же пребывая далеко в своих полностью нарушенных мыслях. Он даже не услышал тихих, приглушенных шагов, стука в дверь и ее скрипа. Не услышал, как Плагг быстро спрятался и как отец оказался в его комнате. Габриэль, скрестив руки, стоял напротив дивана и ждал, пока его сын соизволит подняться и убрать от лица руки, чтобы нормально поговорить. — Адриан! — резкий оклик отца заставил его сразу же подняться с дивана и в удивлении поднять глаза на Габриэля, который всем своим видом давал понять, что опять — в очередной раз — не доволен своим сыном. Снова. Адриан покосился в сторону Плагга, потом перевел взгляд на Габриэля, выжидающе на него смотря и все-таки еще надеясь, что он не знал о прогуле — Адриан был не в том состоянии, чтобы обсуждать причину своего прогула. — Пап, может, мы поговорим позже? — все же сумев взять себя в руки, чтобы не сорваться и не ухудшить отношение с родителем, попросил Адриан, опасливо подняв взгляд на Габриэля. — Я сейчас… — Почему тебя сегодня не было в коллеже? — строго перебил сына Габриэль. — Я разрешил тебе посещать его не для того, чтобы ты прогуливал. — Он повысил голос, сощурил глаза, заставляя Адриана опять чувствовать себя виноватым, ведь объяснить отцу причины своих частых прогулов было фактически невозможно. И дело было совсем не в том, что нельзя было раскрывать свою личность, а в том, что отец все равно ничего бы не понял, не принял и осудил бы. И еще в том, что за все эти годы он не смог добиться доверия от своего сына. Адриан не отвечал. Габриэль продолжал что-то требовательно спрашивать, ругать и изредка так же повышать голос. Разговор получался вообще-то таким же, как и обычно. Ничего не менялось. Что-то навсегда оставалось на своих местах.

***

Маринетт лежала на кровати, уткнувшись носом в подушку и никак не реагировала на вопли Тикки, маячившей вокруг нее. Квами пыталась достучаться до Маринетт, убедить ее в том, что все еще не так плохо, как ей казалось, что все еще можно изменить, исправить, но Маринетт не хотела ничего слушать и слышать. Если бы все можно было исправить или изменить — она бы, наверное, не была так против того, чтобы раскрыть свои личности. Ведь это так сложно - сопоставить два совершенно разных и непохожих друг на друга человека. Ее родители тоже не могли добиться ни одного слова от дочери — она упорно молчала и не хотела ни с кем разговаривать, будучи уверенной в том, что именно сейчас все дошло до той точки, которую можно назвать «хуже некуда», хотя Маринетт всегда убеждала себя в том, что всегда может быть хуже. Но не сейчас, не в этой ситуации, не в этой жизни. Маринетт уже не плакала, потому что все, что можно было выплакать, она уже выплакала, и осталась только какая-то понятно-непонятная пустота, которая даже не могла разъесть душу. У Тикки так и не получилось достучаться до Маринетт. Ей нужно было — просто необходимо — побыть наедине с собой, своими мыслями, тревогами и страхами. Маринетт просто должна была полностью погрузиться в себя, чтобы весь остальной мир ее не трогал, чтобы на этот определенный момент мир перестал существовать. Чтобы исчез. И он исчез, погружая Маринетт в практически беспробудный сон, такой долгожданный, но по-прежнему — как и всегда — нервный.

***

Утро следующего дня началось с того, что пустота никуда не делась. Она осталась, словно всегда жила в душе Маринетт, а теперь — дала понять, что останется там почти навсегда. Это «почти» почти обнадеживало. Только Хлоя Буржуа наверное так сильно жаждала следующей встречи с Маринетт Дюпэн-Чэн, ведь ей следовало — так необходимо — извиниться. Ну, только для того, чтобы она вновь выглядела лучшей из лучших, ведь она —дочь мэра, а значит — вне конкуренции. Тикки так и не смогла заговорить с Маринетт, потому что она не разговаривала ни с кем. Она просто не реагировала ни на что, и родители всерьез забеспокоились и даже хотели повести дочь к врачу. Маринетт ответила только тогда, тихо, спокойно, почти безэмоционально, но так, чтобы родители поняли, что все относительно в порядке и волноваться не о чем: — Мам, пап, все в порядке. Я просто немного устала, — и Маринетт действительно выглядела как никогда уставшей. — Это пройдет, совсем скоро, так что я, пожалуй, поеду в коллеж. — Она, даже не позавтракав и едва ли попрощавшись с родителями, выехала из дома. Коллеж встретил Маринетт крайне недружелюбно: все искоса смотрели на нее или просто бросали недоумевающие взгляды, мол, как она вообще додумалась прийти сюда после того, что сделала Хлоя. Все, конечно же, понимали, что сделала это именно Хлоя, но вслух об этом никто не говорил — дочь мэра не виновата, она не при чем, она случайно, она не хотела. Это просто несчастный случай, как и тот, когда Маринетт сбила машина. Кто-то даже показывал на Маринетт пальцем, но никто не смеялся — они были слишком напуганы, чтобы хотя бы улыбаться. Маринетт не обращала на это никакого внимания; она почти что привыкла к этому, ведь в коллеже имени Франсуа Дюпон она была единственным инвалидом. И это, по меньшей мере, было странно, ведь такие, как Маринетт, обычно ходили в другие — специальные — школы. А Маринетт очень не хотела учиться в школе для «особенных», потому что вообще-то она почти нормальная, разве что только она не могла ходить. Не могла не потому, что не пыталась встать на ноги, а потому, что все попытки с треском провалились. А потом появилась Тикки, которая показала ей другой мир. — Тикки, извини, — одними губами прошептала Маринетт, и квами слабо улыбнулась ей в ответ. Тикки вовсе не злилась на нее, не сердилась и не обижалась, ведь прекрасно понимала Маринетт и ее чувства — ей сейчас было непросто. Даже более чем. И Маринетт за это простое, самое обычное понимание была благодарна ей, ведь Тикки стала единственной, кто в полной мере смог понять Маринетт. Она медленно въехала в класс и заняла свое место, не смотря ни на кого — даже на Алью, которая начала обеспокоенно расспрашивать подругу, как она себя чувствует. Маринетт отвечала односложно, с неохотой и даже отстраненностью, которая ей была совсем не присуща, и тогда Алья, приобняв подругу за плечи, попыталась убедить ее в том, что все еще может быть даже больше, чем просто хорошо, но не успела и рта раскрыть, как… — Маринетт! — резко раздался до боли противный и громкий голос. Хлоя подбежала к удивленной Маринетт и схватила ее за руки. — Как ты? Уже все в порядке? Я так испугалась, когда ты упала. Слава богу, учитель успел тебя подхватить, а то я так испугалась, так испугалась! — повторяла Хлоя. Никто не смел ее перебить, а стоящая позади Сабрина мерзко хихикала. Маринетт сжала зубы, но ничего не сказала в ответ; она даже Алье не рассказывала о том, что это именно Хлоя скинула ее с лестницы. Хотя Алья сама все знала, и слова Маринетт ей не требовались. — Пошла вон от нее, Хлоя! — рявкнула Алья, вскакивая со стула. Урок должен был начаться только через семь минут, а за это время может произойти слишком много непоправимого. Алья обошла кресло Маринетт сзади и подошла к Хлое, сразу схватив ее чуть ли не за шкирку, оттащила ее в сторону и с силой оттолкнула. — Не смей подходить к ней, слышишь?! Никогда! Услышу от тебя хоть одно слово в сторону Маринетт, и ты сама полетишь кубарем с лестницы! Хлоя опешила от такого обращения: с ней никто так никогда не смел обращаться, потому что она слишком важный и уважаемый человек. А на деле же — всего лишь наглая выскочка, которая считала, что мир крутится вокруг нее. В этот момент в класс зашел Адриан, сразу взглянул на разозленную Хлою и не менее разозленную Алью, потом — повернулся в сторону испуганной Маринетт, смутившись и предательски краснея. Он так остро ощутил стыд и вину за то, что вчера так трусливо сбежал, пусть Маринетт и не знала о том, кто такой Кот Нуар. Адриан отвел взгляд, как только Маринетт посмотрела ему в глаза. Он не смог с ней даже поздороваться.

***

Когда город окутала ночная пелена и на небо вновь взошла луна, Маринетт-ЛедиБаг выскочила из окна своего небольшого уютного домика. Ей совершенно не хотелось встречаться с Котом Нуаром, не хотелось разговаривать с ним, не хотелось видеть его и даже не хотелось о нем думать. В последнее время в Париже было слишком спокойно, и такое состояние ЛедиБаг для себя назвала «затишье перед бурей». Бражник наверняка что-то готовил — что-то очень страшное, и тогда ей вновь придется тесно взаимодействовать с Котом, а это казалось чем-то запредельно невозможным. Когда город погрузился в непроглядную тьму и на небе вновь появились миллионы звезд, Адриан-Кот Нуар вылез из окна своей комнаты. Больше всего на свете он хотел посмотреть в глаза ЛедиБаг — его Леди — и извиниться, молить ее о прощении, если надо — стоять перед ней на коленях столько, сколько нужно, лишь бы она на него не злилась. Лишь бы его Леди — лишь бы Маринетт — улыбнулась, простила ему его глупость и самую непростительную ошибку, которую он только мог совершить. ЛедиБаг приземлилась на крышу жилого дома, осматриваясь вокруг и глазами ища Кота, чтобы сразу свернуть в другую — противоположную сторону. Кот Нуар запрыгнул на крышу того же жилого дома в поисках ЛедиБаг, чтобы сразу ринуться к ней; он понятия не имел, что скажет ей и как будет просить о прощении, но точно знал, что должен был это сделать. Они столкнулись глазами. ЛедиБаг испуганно отступила на шаг назад; Кот Нуар сделал неуверенный шаг в ее сторону. Она, сжав руки в кулаки, развернулась к нему спиной и со всей силы рванула от Кота. Он побежал за ней, но остановился на полпути, прошептав опустошенное «Маринетт» и опустившись без сил на колени. Вчера сбежал он, сегодня сбежала она. — Моя Леди, кем бы ты ни была, я все равно так же сильно люблю тебя.