Месть Джуди

Джуди и Ник убежали в главный зал, приняв историю про стажёра-предателя за чистую монету. Волкин же отнёсся к этому скептически, полагая, что Грит не стал бы рисковать потраченным временем на обучение в полицейской академии и экзамены ради того, чтобы в первый месяц работы пустить свою жизнь под откос. Ганст заскучал. Вид у него был отстранённый. Он хотел опустить голову на стол, но цепи сдерживали его движения. Допрос вёлся уже несколько часов, и енот не стеснялся демонстрировать свой усталый вид. Волкин решил не упускать такую возможность, и, перед тем как продолжить допрос, оставил пистолет в комнате наблюдения и включил видеозапись. После того, как Джуди и Ник покинули Волкина, в помещении воцарилась гробовая тишина, словно в департаменте остались лишь два зверя — волк и енот. Детектив зашёл в комнату, сел напротив Ганста и громко задал ему вопрос: — Не связано ли твоё поведение с тем, что твой отец умер два месяца назад? Обвиняемый продолжал смотреть в пол, низко опустив голову, словно рассматривал у себя что-то под лапами. — На меня смотреть, когда я с тобой разговариваю! — Волкин повысил голос, после чего енот нехотя поднял голову и скучно посмотрел детективу в глаза, — Я прекрасно понимаю, что этот вопрос ты сегодня слышишь не впервые, и что ты не раскроешь нам свои мотивы, но позволь мне озвучить версию, как было на самом деле. Твоего отца убили неизвестные тебе звери средь бела дня. Ни одной улики — виновные до сих пор на свободе. И теперь ты отыгрываешься на нас, пытаясь высмеять каждого полицейского под этой крышей и выставить нас всех идиотами, раз мы не смогли найти виновных. Не так ли? Енот отвёл глаза в сторону, словно пустые стены в комнате обладали большим интересом, нежели волк с его глупыми теориями. — Но скорее всего это неправда, — продолжил детектив, — потому что это довольно идиотский способ, согласись. Твой путь слишком проблемный, рискованный и запутанный для такой простой идеи. В твоих действиях прослеживается неуверенность. Мне кажется, тобой движет что-то другое, нежели месть. Возможно, любовь к Джуди, не так ли? Возможно, та записка, которую ты подбросил Панкрогу — это единственная правда во всей этой истории? Что скажешь? Ганст опустил взгляд и затаил дыхание. Детектив смотрел на него внимательно, наблюдая, как енот сильно сжимает закрытые глаза, словно его ослепили прожектором. Неужели и правда получилось? Неужели эти слова были первыми, что смогли зацепить Ганста за живое? Значило ли это, что очевидная глупая версия могла быть вовсе не глупостью, и что он и вправду испытывал чувства к крольчихе в форме? — Детектив, вам не страшно за своих детей? — устало произнёс Ганст, всматриваясь в когти на своих лапах. — Если продолжите говорить о Джуди, я вырежу вашу семью, и вы даже не успеете моргнуть… — Ты любишь Джуди и боишься в этом ей признаться, — утвердительно заявил Волкин, — Как говорится, от любви до ненависти, Ганст. Сначала хочешь убить её, потом боишься потерять. Ты ненормальный, и вовсе не потому, что тебе стыдно ей признаться, а потому, что ты убиваешь зверей не задумываясь об этом. Ты убиваешь их. Ты это делаешь так же легко, как намазываешь масло на хлеб. — Я разорву пасть вашей жены, детектив, если вы сейчас же не заткнётесь! — зарычал Ганст; маска усталости с его морды испарилась. Он выпрямил спину, и тело его напряглось, словно он готовился сделать рывок с места. — Единственное, что я не могу понять, почему тебе так стыдно? — Волкин улыбнулся, не обратив внимания на угрозы енота. — Ты убиваешь зверей направо и налево, ты манипулируешь ими, словно куклами, издеваешься над ними и делаешь всё это так уверенно, без тени сомнения в своих действиях. Но дотронуться до Джуди Хоппс боишься. Почему? Или в твоей жизни никогда не было настолько близкого зверя, с которым ты бы хотел разделить постель? Поэтому ты убиваешь всех вокруг? Животное желание, которое ты хочешь выразить, но не можешь сделать это по-другому… не так ли, Ганст Феверал? — Детектив Волкин, — спокойно сказал енот, после чего под его лапами что-то хрустнуло, и зашумела цепь, — раз вы не умеете слушать, вам и уши ни к чему. Ганст встал на стул в полный рост и свободно развёл лапами в разные стороны, продемонстрировав, как крепление всех цепей под его лапами рассыпалось в порошок. Волкин сразу вскочил со стула и кинулся к двери, как вдруг его лапу обмотала цепь и повалила на пол. Одной лапой Ганст сдерживал волка на полу, а другой сделал размах цепью и рассёк его голову, содрав со лба клочок шерсти; кровь брызнула на пол. — Извини, промахнулся! — засмеялся Ганст. Волк закричал от боли и сразу замолчал, получив второй удар по голове; кровавая цепь угодила ему в ухо и разорвала его в клочья. Кусочки кожи разлетелись по полу, кровь брызнула фонтаном в разные стороны. Волк заскулил во весь голос и резко дёрнул обмотанной цепью лапой, притянув Ганста к себе. Детектив тут же вскочил на обе лапы, чтобы с размаху проломить еноту его полосатую маленькую голову, но тот не растерялся, проскользнул между лап детектива и выскочил в коридор. Волк обернулся и прижал лапу к обезображенному уху, от которого практически ничего не осталось и двинулся следом за беглецом, но енота и след простыл. Волк чуть не потерял равновесие; скользкий пол под его лапами был измазан густой тёмной кровью, в которой он перепачкал лапы и полицейскую форму. Он медленно выбрался в коридор и попытался услышать, в какую сторону убежал Ганст. У него было лишь два выбора: бежать налево, загнав себя в угол, но забрав пистолет из комнаты наблюдения, либо направо — на свободу. Но тут слух подвёл Волкина. Из-за правого разорванного уха он почти ничего не слышал, кроме звука вытекающей крови и неразборчивого шума, доносящегося из глубин разбитой головы. — Твою мать... Детектив решил повернуть налево — оружие превыше всего. Но открыв дверь, он ничуть не удивился, увидев перед собой Ганста. Енот держал его пистолет и целился ему между глаз. Волкин обратил внимание на то, что оружие было снято с предохранителя. — Это было слишком легко, волк, — Ганст улыбнулся и показал монитор, на котором он остановил запись и нажал на удаление. — И всё потому, что вы не хотели замолчать. — Какие мы чувствительные, — гневно прохрипел волк, отвёл лапу от разорванного уха, из которого брызнула кровь, и принял стойку для нападения. — Ты и правда её любишь… и ты стыдишься этого, как забитый скромный школьник. Бедный маленький енотик и злой несправедливый мир, где никто не может понять его тонкую и чувствительную натуру, — Волкин смотрел в глаза Ганста, не обращая внимания на оружие в его лапах. — Называешь жалким Уайлда, а сам не лучше. На себя посмотри, закомплексованный неудачник! Вдруг раздался выстрел, донёсшийся эхом из главного зала департамента, куда недавно ушли Ник и Джуди. Енот вздрогнул, но волк не пошевелил ухом и решил использовать это событие, как повод отступить. Но перед тем, как попробовать это сделать, он дал еноту последний шанс: — Ты всё равно не убежишь отсюда! — Вентиляция, — енот указал пальцем на вентиляционную трубу у потолка в дальнем углу комнаты. — Никуда ты отсюда не выберешься! Если ты сейчас не выстрелишь, я тебя лично достану! Запомни мои слова! После этих слов волк, не отводя взгляда от вооружённого енота, медленно попятился назад. Ганст пристально наблюдал за каждым его движением и не спускал прицел с головы противника. Через некоторое время детектив развернулся и побежал прочь, в главный зал. Он боялся услышать выстрел в свою спину, но вместо этого услышал какой-то шорох; возможно, Ганст пытался выбить металлическую решётку из вентиляционной трубы. Детектив решил не рисковать своей шкурой — он был без оружия, а еноту ничего не стоило в него выстрелить, особенно после того, как тот вывел его из себя. Волк мог пойти до конца, но это того не стоило. Важнее было доложить всем о побеге, схватить беглеца и заодно узнать, что это был за выстрел — неужели Грит и правда оказался предателем? Правое ухо волка забилось кровью. Он пытался пальцем его прочистить, но сделал себе хуже — в голову вонзилась невыносимая боль, а к уху словно приложили раскалённую сковороду. Волк увидел, как стены перед его глазами заходили ходуном. Головокружение. Ему ничего не оставалось, как на всей скорости пробежаться по коридору, добраться до двери и из последних сил выпрыгнуть в общий зал. Волк упал на колени и увидел собравшуюся у ресепшна толпу зверей, сразу обратившую на него внимание. — Ганст сбежал! — закричал детектив на весь зал, пытаясь перекричать шум льющейся из уха крови. К нему быстро подбежал Тигрис, схватил ослабшее тело напарника, склонился над его окровавленной головой и спросил: — Как сбежал?! Где он?! — Вентиляционная труба! Он вооружён! Перекройте все выходы! Перекройте крышу! Иначе сбежит! — после этих слов детектив уронил голову в лапы тигра и отключился. Тигрис обернулся и посмотрел на толпившихся неподалёку зверей, наблюдавших за ними и за Буйволсоном в ожидании распоряжений. Джуди, с потерянным лицом, неуверенно стояла рядом и боялась пошевелиться. После самоубийства Грита, она так и не смогла взять себя в лапы и от страха вросла в ресепшен. Ник стоял рядом и с опаской наблюдал за Буйволсоном; голова капитана кипела от злости. Он потянулся под ресепшн и нажал на кнопку тревоги, задев лапой оледеневшую крольчиху, которая сразу вздрогнула и прижала уши к голове от завизжавшей на весь департамент сирены. Капитан начал выкрикивать собравшимся полицейским указания, но Тигрис не дождался своей очереди, аккуратно положил голову напарника на пол и скрылся в коридоре, ведущем в помещение, откуда сбежал Ганст. Тигр медленно следовал по кровавым следам, которые оставил за собой его напарник. Шум сирены не смолкал; тигру хотелось убежать как можно дальше от главного зала, лишь бы не слышать этот шум, но потом он понял, что это было неизбежно — тревога раздавалась из каждого подвешенного к потолку громкоговорителя, во всех кабинетах и коридорах. Пытаясь забыть образ напарника, потерявшего сознание в его лапах, тигр перешёл на бег. Он понимал, что первым делом полицейские бросятся за ним в комнату допроса, так что он решил поторопиться, опередить всех, собственными лапами схватить беглеца и отомстить за то, что он сделал с Волкином. Тигрис впервые увидел своего напарника в поверженном состоянии, и это его шокировало. Он не знал, чем именно Ганст разодрал Волкину ухо и рассёк голову, но раз напарник потерял сознание, с ним могло быть что-то серьёзное , возможно, сотрясение мозга. Тигрис старался не думать об этом. Он испугался своей реакции; его начало заполонять чувство ярости, которое он из года в год держал внутри себя и боялся, что в один прекрасный день это чувство выйдет из него наружу. В детстве у Тигриса не было проблем с уроками. Он с лёгкостью решал задачи любой сложности, без труда сдавал упражнения по физподготовке, активно увлекался спортом и никогда не думал о том, что в будущем он станет полицейским. Но с возрастом начались проблемы социального характера. Он перестал выражать свои эмоции, будь они радостными или печальными. Успеха в любом деле он добивался своими силами, но с возрастом у него появилась проблема - он разучился передавать свои чувства другим. Дело доходило до абсурда. В семье и в обществе на этой почве рождалось немало конфликтов: звери считали тигра либо странным, либо идиотом, не готовым отнестись к определённым событиям с должным эмоциональным окрасом, как нужно было это делать в обычном, воспитанном обществе. Когда Тигрис открывался своим близким, он чувствовал себя незащищённым, беспомощным, слабым, словно улыбаясь кому-то в ответ, или наоборот проливая слёзы над печальным событием, он показывал обществу все свои уязвимые места. Ему было стыдно открываться другим. Ему казалось это банальным и глупым. Он находил себе тысячи причин, почему не следовало это делать. По этой же причине он возненавидел праздники, традиции, анекдоты и любое другое явление, которое искусственно пыталось вытащить из него неестественное поведение. Нельзя было сказать, что у тигра было каменное сердце. Внутри себя он переживал также, как и любой другой зверь, но ему было спокойней оставлять всё внутри себя; чувство защищённости от внешнего мира было важнее, чем понимание со стороны. Разумеется, тигр не всегда мог сдержать смех или улыбку, но если это происходило, то только естественным образом - не праздником, анекдотом или первым апреля, а событием, возникшим из-за случайного стечения обстоятельств. Единственное, что он не мог сдержать в себе — это ярость. Вся его злость уходила не в крики или драку с кем-нибудь, а в избиение своего тела. В такие моменты он не сдерживался, забывал об инстинкте самосохранения и убивал себя, что ему позволяла его глупость: он прижимал свой хвост дверью, вырывал из себя шерсть, кусал, избивал, царапал свои лапы, кричал во всё горло от страха и ярости и пускал слёзы до тех пор, пока от головокружения и боли он не мог устоять на своих лапах. В его жизни приступы ярости происходили крайне редко, и в основном только в личностных конфликтах в школе или университете, но когда это происходило, Тигрис не бесился на глазах у зверей, а находил себе укромное местечко, где его никто не мог услышать, а затем, за все неоправданные перед самим собой ожидания, как следует избивал своё тело. Об этой редкой привычке он тоже никому не рассказывал, и решил держать весь негатив, как и все остальные эмоции, в себе. Тигрис никогда не говорил о своей проблеме, не навязывал другим свой стиль жизни и своё мнение, но он ненавидел каждого, кто смел своих тараканов преподносить миру, как заслуживающий внимания единственный верный вариант. Тигр понимал, что о нём подумают в обществе, начни он делиться своими тараканами; он знал цену такого действия. А зверей, которые этого не понимали, он ненавидел всей душой. Больше всего его раздражала не их самоуверенность, а их безразличие к последствиям, которое общество таким “важным” зверям уготавливала — смех, издевательство, подколы, отторжение. И это касалось каждого, кто посмеет в Зверополисе отходить от общепринятых традиций и правил поведения. Тигрис бежал по длинному коридору, громко стуча лапами о пол и перезаряжая оружие. Гнев, что он запрятал в своём сердце давным-давно, начал медленно выходить наружу. Он чувствовал, как жар накрывал его, как эмоции, закрытые глубоко внутри, желали вырваться из его когтей. Он никак не мог выкинуть из головы образ Волкина с обезображенным ухом и глубоким порезом на лбу. После того, как Тигрис закончил обучение, он пытался найти работу себе по душе, где чувства было положено отключать. И именно тогда работа в полиции начала его привлекать. Тигр искал успокоения для своей души и надеялся, что в участке его вынудят засунуть свои проблемы куда подальше и подчиниться, но на деле произошло всё намного проще — ему повезло с напарником. Волк, конечно, не был таким же безэмоциональным камнем, как тигр, но в работе проявлял себя настойчиво, уверенно, спокойно и рассудительно. Тигрис как губка перенимал все качества своего напарника, что в итоге им и позволило в своём департаменте стать первой командой по количеству раскрытых преступлений. Для Тигриса Волкин был объектом для подражания; он никогда не разговаривал с ним на личные темы и это было взаимно. Именно поэтому с первого рабочего дня их характеры так легко сошлись друг с другом. Тигр нашёл в своём напарнике родственную душу, потому что в его поведении он нашёл всё, что ему было так необходимо. Главное, что волк не проявлял интерес к его личной жизни, не провоцировал его на эмоции и говорил с ним только о работе, обучая его своим навыкам, помогая ему стать увереннее, сильнее и сдержаннее. Это была первая работа Тигриса, на которую он приходил с радостью. Став полицейским, он даже не мог предположить, насколько он не прогадает, и он прекрасно понимал, что это была заслуга не профессии, а его напарника. Переживая за своё состояние и боясь выплеснуть гнев наружу, Тигрис на бегу двумя лапами выбил дверь и влетел в комнату наблюдения. Решётка от трубы вентиляции валялась на полу; судя по всему, енот и вправду ускользнул таким образом. Тигр пододвинул стул, дотянулся головой к трубе и заглянул внутрь – пусто. Труба была для него слишком маленькой, чтобы он мог в неё пролезть. Он спрыгнул со стула, обернулся и почувствовал себя идиотом, раз не обратил на это внимание сразу, как только залетел в комнату. Он посмотрел через зеркало в комнату допроса и увидел Ганста, мирно сидящего на стуле, и держащего в лапе пистолет Волкина, прислонив дуло к своему виску. Взгляд енота был усталым, словно его клонило ко сну. Детектив хотел схватиться за свою рацию, чтобы доложить о находке, как вдруг услышал топот сотрудников в коридоре. Было логично, что они побежали следом за ним — как-никак это было место, откуда якобы убежал опасный преступник. Толпа зверей, среди которой были Джуди, Ник, Буйволсон и ещё несколько сотрудников в форме, остановились у входа в комнату допроса и увидели, как Ганст держал у своего виска оружие Волкина. — Полагаю, все в сборе, — донёсся голос енота из колонок. — Если кто-нибудь зайдёт в эту комнату с оружием — я убью себя. Да-да, капитан, и тогда у вас останется лишь один козёл отпущения — вы. Буйволсон подошёл к панели у двойного зеркала. Толпа полицейских вместе с ним зашла в комнату. Звери громко между собой переговаривались, каждый предлагал свой метод решения, кто-то схватился за снайперскую винтовку и вопросительно посмотрел на Буйволсона. — Быстро отключите тревогу! — рявкнул капитан. Один из сотрудников отделился из толпы, убежал в общий зал. Джуди и Ник к этому времени уже успели привыкнуть к звону в ушах, и когда тревога выключилась, им на мгновение показалось, что они лишились слуха. Глухая тишина. — Благодарю, капитан, — промямлил енот и, широко раскрыв пасть, зевнул. — Я, конечно, извиняюсь за этот переполох, дорогие друзья, но чтобы больше никто не умер сегодня, мне нужно поговорить с напарником этого волка, что меня допрашивал… Пусть он зайдёт в комнату без оружия, и желательно без глупостей, иначе... вы сами понимаете. Толпа зверей дружно посмотрела на Тигриса. Буйволсон не успел найти его среди остальных зверей, как тот бросил пистолет на пол, вошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Детектив сделал глубокий вдох и выдох. Жар, вызванный яростью, подогрел его лапы, когти и морду. Его одолевало желание сию минуту броситься на енота или сделать какую-нибудь глупость, чтобы тот отстрелил себе голову, но Тигрис не мог себе это позволить. Любые его действия могли подставить Волкина. Не зря их в департаменте считали лучшими следователями, эффективными и идеально дополняющими друг друга. Ударить в грязь лицом сейчас было непозволительно. Тигр собрал волю в кулак и спокойно спросил: — Что тебе нужно? — Сядьте на стул, медленно... — енот улыбнулся. Тигрис сделал один шаг и наступил на что-то скользкое. Он посмотрел себе под лапы и увидел пол, измазанный кровью; неподалёку валялась окровавленная цепь, в которую прежде был закован Ганст, а рядом с цепью лежали кусочки кожи от разорванного уха Волкина. У тигра всплыл образ, в котором енот безжалостно со всего размаху бьёт волка цепью по голове. Лапы Тигриса сжались в кулаки. Он не был уверен, что сможет сесть напротив енота и не набить ему морду, но ему пришлось это сделать. Он спокойно подошёл и занял своё место. — Я хочу рассказать вам о вашем напарнике... — начал Ганст, но тигр не смог услышать его первых слов. Он пытался остановить в себе гнев, что подогревался от одного вида зверя напротив. Его замкнуло. Он вновь ощутил себя слабым. Ему стало стыдно за то, что он смог с такой лёгкостью выбросить свои эмоции наружу, да и перед кем… Енот смотрел на морду собеседника напротив и читал его, как открытую книгу: жалость и стыд за Волкина, что не смог справиться с преступником и тем более отдал ему своё оружие. У Тигриса зачесались лапы. Он увидел себя со стороны и испугался. Он вновь открылся… Опять… Снова… Не оправдал ожидания… перед собой… и остальными…. Он захотел выплеснуть своё желание. Сейчас. Избить. Себя. Или Ганста. Избить поскорее. Он сдерживался из последних сил, пытаясь не забыть о глазах, что за ним сейчас наблюдали за зеркалом, и о Волкине, который в будущем даст оценку его действиям. Нужно… сдержаться… Глупости потом... Когда угодно, но не сейчас. Позже, после работы, у себя дома, в ванне… чтобы никто не слышал… — Знаете, почему волк так сторонится вас? — спросил Ганст. — Да-да, он вас сторонится. Его незаинтересованность в вашей жизни — это не настоящий он. Вы ведь знаете, что произошло с Дугласом? — Я понял, к чему ты клонишь, — грубо ответил Тигрис. — Ты думаешь, я не знаю, что случилось с его прошлым напарником? — Бедный-бедный Дуглас. Он был таким молодым гепардом. Таким быстрым, хитрым и умным не по годам. Из них получились хорошие напарники. За ними было интересно наблюдать, и особенно испытывать их. — Испытывать? — Да-да, испытывать. У каждого зверя в душе есть необходимость в чувствах, будь это радость или печаль, любовь, ненависть или чувство собственной важности. Есть и такие, кто с детства желает быть неуловимым, держаться на грани, ощущать себя между жизнью и смертью, между свободой и заключением под стражу. Звери, кому необходим такой адреналин, могут разрушить общество, поэтому это общество борется с такими животными. — И ты один из них? Из этих ублюдков, которые не могут почувствовать жизнь без ощущения “на грани”? — Почему у вас всё так просто? — возмутился Ганст и обратился к столпившимся за зеркалом полицейским. — Знаете, что меня больше всего в вас раздражает? Вы слишком поспешно делаете выводы. Стоит подыграть одному идиоту, то есть лучшему следователю в департаменте, как он тут же решит, что прав, выстроит свою теорию по “игре” и не станет разбираться, как было всё на самом деле… — Ганст обратился к Тигрису, — Передай волку, что он не прав в своих поспешных выводах. Меня просто раздражает, когда меня не слушают, особенно такие полицейские, как он. Ишь ты, обрадовался, стоило ему только подыграть... И это лучший полицейский в департаменте? Серьёзно? — Хорошо, я передам Волкину твои слова. На этом всё? — Всё. — Не знаю, что он тебе там наговорил, но звучит так, будто он докопался до правды, а тебя это задело. Верно? — У мира свои взгляды, понимаешь? Глобальные, обобщающие. Свои законы, правила поведения, моральные принципы. Всё это придумано не просто так — это спасает общество, держит его в целости и сохранности. Это касается мира. Но когда дело заходит о личности — это больше, чем один мир, согласись, тигр. А теперь представь, когда личности две, и у них конфликт. — И что? — Это взрыв, понимаешь? Когда один разум начинает диалог с другим — это что-то невероятное. Звери не могут это оценить должным образом. Никто. Все пускают слова на ветер, обижаются, не понимают друг друга, хотя им дан разум. Комплексы, стереотипы. Никто не хочет в этом копаться, понимать и сочувствовать по-настоящему. Всё не так просто. Вы защищаете мир, так извольте делать это правильно. Понимайте и познавайте того, кого вы судите. Собирайте факты, ищите подход, не стройте догадки. Вы — закон и порядок. Помните, кто вы есть. — Я не совсем понимаю, о чём ты говоришь, — сказал Тигрис, хотя отчасти он догадывался, о чём говорил Ганст. — А я в вас и не сомневался, мистер "напарник лучшего детектива в департаменте". — Ты положишь пистолет? — А если нет? — Ну, раз ты такой умный, сам скажи, что будет “если нет”. — Я полагаю, что за зеркалом в меня уже целится кто-то из снайперской винтовки. Возможно, они мне выстрелят в лапу, а затем ты накинешься на меня, чтобы отобрать пистолет. Детектив молчал. — Пойми, тигр, и поймите меня все — я не хочу раскрываться перед теми, кто не может меня понять. Нет смысла объяснять что-то тому, кто не может понять это собственным умом. Вас можно кормить только сухими фактами, потому что по сути вам больше ничего и не надо — лишь бы дело закрыть. Поэтому, жрите эти факты и оставьте меня в покое. — Сначала говоришь о том, что важно общаться, слушать и понимать друг друга, а потом обвиняешь нас в непонимании из-за того, что сам не хочешь нам всё объяснить. “Когда один разум начинает диалог с другим — это что-то невероятное”. Твои слова. Ну же, начни со мной диалог. Я тебя пойму. И не надо общаться с нами так, словно ты о нас уже всё давно знаешь. — Знаю. — Да неужели? — Лишь один раз взглянув на вашего спикера, я понял, что он предатель, а вы с ним работаете уже месяц и ничего не подозреваете. А поговорив минуту с вами, тигр, я уже понял, что у вас проблема с нервами, и куда свою ненависть вы выплёскиваете. Бьёте себя, детектив? Боитесь, что ваша ненависть распространится на других и поэтому вы избиваете себя до изнеможения, пока не упадёте от боли? И всё ради того, чтобы сберечь остальных от своей горячей лапы? Или вам нравится себя бить? Что же, детектив? Достаточно я узнал о вас, пообщавшись с вами минуту? А теперь представьте, сколько я смогу сказать о вас через ещё одну минуту. Тело Тигриса заливалось холодом от страха и жаром от ненависти. Шерсть встала дыбом. Его когти и клыки желали крови. Вырвать еноту язык. Разодрать глотку. Оторвать хвост. Врезать по его самодовольной морде. Выбить зубы. Сломать нос. Выдавить глаза. Чтобы кричал. Чтоб умолял. Плевать, что смотрят. Плевать на всё. Он раскрыл секрет. Он ударил Волкина. Он раскромсал ему ухо. Отобрал оружие. Опозорил его. Выставил его профессиональные качества под сомнения перед всем департаментом. А теперь и его напарника. От него одни неприятности. Нужно заставить его молчать или заставить его прострелить свою голову. Может, резко дёрнуться? Он сам всё сделает? Только замолчи… заткни свой поганый рот! Его секрет всплыл в самый неподходящий момент. Все это слышали. Все. И Волкин об этом узнает. Он посмотрит видеозапись и увидит его лицо, его сомнение в глазах, его страх — его эмоции. — На самом деле пистолет разряжен, детектив, — енот нажал на кнопку сброса, из оружия вылетел пустой магазин и с грохотом упал на пол, — я сказал вам всё, что хотел. А теперь, дайте мне поспать... Ганст бросил пистолет на пол, положил лапы и голову на стол и закрыл глаза. «Он и вправду хочет прям так уснуть? После того, что он сказал?». Тигрис сжимал лапы и пытался сдержать свой гнев внутри себя. Он чувствовал, как с каждой секундой проваливался в бездну. Всё глубже. В стыд и разочарование. «Ты опять разочаровал себя, и ты знаешь, чем это закончится». Голова енота с закрытыми глазами умиротворённо лежала на столе. Один сильный удар сверху и можно проломить ему череп. Возможно, он этого и хочет. Возможно, он опять “испытывает”. Между жизнью и смертью, да? На грани? Кто-то открыл дверь в комнату, енот и не повёл ухом. Нужно торопиться. Сейчас подойдут сотрудники и закроют енота в камере. Если сейчас не действовать, будет поздно. Лапы сжатые в кулак. Когти, пропитанные кипятком. Желание крови и мести. Тигрис хотел услышать крик Ганста от боли. Он пытался представить его крик, и чем ярче он это себе представлял, тем больше хотел услышать это наяву. Буйволсон молча вошёл в комнату вместе с тремя сотрудниками, нацепил на енота наручники и вывел его прочь из кабинета. — Завтра продолжим, — бросил капитан Тигрису. В дверях остались стоять Ник и Джуди. Они наблюдали за тем, как сокрушённый тигр продолжал сидеть на стуле с опущенной головой. — Мы проиграли, — прошептал он, обращаясь к своему напарнику, которого врачи к тому времени уже положили на каталку в машине скорой помощи. Тигрис так сильно сжимал свои кулаки, что и не заметил, как когти впились ему в лапы, и как оттуда закапала кровь. Детектив увидел наблюдавших за ним крольчиху и лиса, и обратился к ним: — Не слишком ли много крови за сегодня? — Ты в порядке? — Джуди, опустив уши, подошла к тигру и хотела разжать ему лапы, но тот отвернулся. — Да, в полном, — он бодро ответил, вскочил со стула и пошёл к выходу, — Отвезу напарника в больницу, а затем домой. Домой. Где тебя никто не увидит. Где ты отыграешься, вырвешь шерсть, разобьёшь колени, прижмёшь пальцы на лапах ножками кровати… а на следующий день наденешь форму и обувь. И никто не заметит. Никто не спросит. Никто не узнает. Как ни в чём не бывало придёшь на допрос.