"Любовь"

Через три дня, после завтрака, в пансион уезжала Мария. Владимир Иванович, отдавая распоряжения и собираясь к вечеру вернуться домой, разговаривал на крыльце с Дмитрием. Анна с Машей, обнявшись, прохаживались по саду и секретничали, как две подружки. Двенадцатилетняя дочь Владимира была почти одного роста со своей миниатюрной мамой, и из окна, в которое смотрел на все эти проводы Сергей Павлович, они выглядели двумя девочками, доверяющими друг другу свои самые главные тайны. Длинная, темная коса была убрана в привычный, пансионный узел, и серые отцовские глаза смотрели на мать с обожанием. Анна, смахивая со щеки набежавшие слезы, уговаривала не скучать свою почти взрослую, красивую дочь и совсем не замечала, что, уговаривая ее, тем самым пытается убедить себя. Единственная доченька из всех детей, Маша была, как никто, близка матери, и, доверяя ей свои детские секреты, взамен сполна получала ту горячую любовь, тепло которой навсегда связывает мать и дочь. — Мария, мы едем или нет? — отцовский голос догнал их на дорожке к беседке. Вернувшись, обе улыбались сквозь слезы, и, подсаживая дочку в коляску, Владимир недовольно ворчал: — Сущие девчонки! Анна, ну уж ты-то чего расстроилась? Не навек провожаешь, к Рождеству привезу обратно. Сам же пытался за напускной строгостью скрыть свою привязанность к девочке. Щемящая грусть, невеселые мысли, объятия и благословения будут позже, на крыльце пансиона, а сейчас пока, он, все еще хмурясь, заглянул в такие знакомые, такие похожие на его собственные серые глаза дочери и ободряюще улыбнулся. Обнявшись с Митей и укутав его в свою шаль, Анна провожала отъезжающую карету, не замечая пристального взгляда своего гостя. — Анна Петровна, что читаете? — спросил чуть позже Шувалов у Анны, устроившейся на диване в библиотеке. — «Заметку о грамотности», * Владимир Иванович рассказывал мне о ней. — О грядущих переменах? — присаживаясь в кресло, поинтересовался Сергей Павлович. — Да, о крепостных. Внимательные глаза смотрели на нее в упор. Помолчав, Анна подняла на Шувалова глаза. — Скажите, Сергей Павлович, в Америке рабы так же бесправны, как и в России? Упершись рукой в подбородок, Шувалов смотрел на женщину, не отрываясь. — Я никогда бы не подумал, Анна Петровна, что даму вроде вас могут заинтересовать социальные реформы, — прервал он свое молчание. — Отчего же? Мне, как никому, наверное, известно бесправное положение крепостных, — она отложила газету в сторону. — Я не понимаю вас, — вздохнув гость и продолжил, — В Америке на севере нет рабов. Я был там, там города, строятся заводы и темнокожие работают, но они не рабы, а вот на юге все совсем по-другому. Я несколько месяцев жил в Атланте… Вот там как раз и есть эти самые… рабы. На последнем слове Шувалов словно споткнулся, видимо, ему было трудно вспоминать те дни. — И им еще хуже, чем здесь? — недоверчиво спросила Анна. — Смотря, что считать хуже, — еще тяжелее вздохнул Сергей, — Наши живут в деревнях, в своих домах и, хотя юридически принадлежат помещику, фактически имеют определенный уровень свободы. — Какой свободы? — боль в голосе женщины заставила его вздрогнуть, — О чем вы говорите? Они как раз НЕ свободны! Не свободны жить, как хотят, работать, где хотят, растить детей… — Анна поднялась и отошла к окну, — Вы знаете, Сергей Павлович, сколько в России детей помещиков живут крепостными? Знаете, сколько крестьян рождаются, женятся и умирают по указу барина? Знаете, сколько умных, талантливых, замечательных мастеров погибло, так и не узнав цену своему таланту, оставив после себя шедевры архитектуры, живописи, музыки, — легкий румянец окрасил бледные щеки женщины. Удивление во взгляде мужчины заставило ее остановиться. Выдохнув, она замолчала, сжимая пальцами рукава своего платья. Пауза становилась невыносимой и, нарушая эту затянувшуюся тишину, Сергей спросил: — Анна Петровна, вы над этим задумались только теперь или когда были воспитанницей Ивана Ивановича? — Я была его крепостной, — тихо отозвалась Анна, и отвечая на его недоумение, продолжила: — Да, да, Сергей Павлович, я была его крепостной, а княжной Долгорукой стала только в двадцать лет. Тайну моего рождения слишком долго скрывали. — Владимир женился, зная о вашем происхождении? — растерялся Шувалов. — Он всегда все знал, и собственно, предложение делал бывшей своей крепостной, — вдруг ей стало очень весело. — Но ведь… — Он просто любит меня, — пожав плечом, тихо сказала Анна, как само собой разумеющееся, и шутливо добавила, — Знаете, он даже дрался на дуэли за меня. Представляете? — Подождите, но как же? … Вас ведь… — затянувшееся удивление мужчины, немного смешило Анну. — Вы хотите сказать: принимают? Да, Сергей Павлович, нас принимают, бывает, даже во дворце, — женщина обошла столик и вновь присела рядом со своей газетой, — И мы не стали изгоями, как думали многие. Но знаете, все это такая мишура, все это бывает так некстати, и совсем не нужно нам… — Простите, Анна Петровна, я слышал, что вы были во дворце аккомпаниатором Великих Княжон? — Да, была. Недолго, правда. Признаюсь, это был не самый разумный мой поступок, Сергей Павлович, я тогда Владимира… предала, — ее голос дрогнул и женщина замолчала, ненадолго погрузившись в свои воспоминания, — Вы знаете, бывают поступки, за которые коришь себя всю жизнь, даже если знаешь, что тебе их уже простили. Во дворе зазвучали голоса, подъехала карета, и Анна, встрепенувшись и мимолетно улыбнувшись гостю, заторопилась навстречу мужу. Сергей в задумчивости посидел в кресле, а потом, поднявшись, взял забытую Анной газету и углубился в чтение. Заложив руки за голову и откинувшись на подушку, Владимир, молча, наблюдал за ней. Анна в шелковой сорочке, сидела у столика и расчесывала волосы. Они уже успели обсудить его поездку, проводы дочери и визит в корпус к сыну. Он рассказал ей все и теперь просто отдыхал, молча любуясь послушным, золотым водопадом волос. — Что ты так смотришь? — обернулась она, встретив взгляд мужа в зеркале. Нахмурившись и опустив глаза, барон попытался уйти от ответа. — Не стоит лгать, — отложив расческу, Анна присела рядом с ним, — Тебя что-то беспокоит, я же вижу. Может быть я могу помочь? — рука мягко коснулась его плеча. — Ты вряд ли сможешь помочь мне, — грустно улыбнулся Владимир, и тяжело вздохнув, отвел глаза в сторону. — Что случилось? — ее охватила тревога. — Помнишь, на рауте у Строгановых… — Владимир мягко привлек ее и устроил головку у себя на плече. — Что? — приподнимаясь, попыталась заглянуть в глаза Анна, но молчание мужа лишь усилило тревогу, — Только не лги. — Я знаю, ты любишь меня, — Владимир печально опустил ресницы, скрывая глаза, — Я прошу тебя… ты моя жена, и я… Неприятный холодок пробежал по спине, ей почудилось, что сейчас, вот в эту минуту ее жизнь расколется от его слов. Мгновенно перед глазами встал тот раут. Свет, музыка, нарядные дамы… Дамы! Господи, только не это! Она ведь не сможет. Она не справится… — Ты… — боясь даже произнести страшные слова, Анна заледенела. — Да, Аня, — замер тяжелый вздох — Я влюбился. Влюбился, как мальчишка! Сердце вдруг остановилось, попустив удар, и дыхание сорвалось в стон. — Как? — Я битый час не мог отвязаться от Салтыкова. Ты же знаешь, этот генерал, на редкость, въедливая личность. Меня спас молодой Андрей Долгорукий, этот мальчишка даст сто очков любому. Так вот, я сбежал в зал, где уже танцевали, и решил выпить вина, пока вы с Лизой куда-то подевались. И вот тут я умер, — печально вздохнул Владимир, — Или наоборот воскрес… Я не знаю. Его глаза загорелись, а улыбка уже блуждала на губах, — Но я увидел ее. Она танцевала. Это была фея, волшебница, нимфа! Понимаешь, Аня, я, увидев ее, помолодел лет на двадцать. Но знаешь, что было самым ужасным? — помрачнев спросил он, заглядывая в ее, – То, что она танцевала с этим прощелыгой Разумовским! Представляешь! Ее обнимал этот волокита! — и будто успокаивая себя, добавил, — Правда, это было в танце, но все же, — возмущение в мужском голосе едва не переходило в негодование. Звонкий смех рассек ночную тишину спальной. Анна, запрокинув голову и откинувшись в его руках, громко хохотала, освобождаясь от противного, липкого страха. — Ну, что ты смеешься, Аня? — заражаясь ее весельем, улыбался Корф.– Твой муж влюбился, почти страдает, а ты хохочешь! Как тебе не стыдно? — Нет, мой любимый, мне не стыдно, но мне правда тебя очень-очень жаль, — она выдохнула, наконец, веселье, — Кстати, Антон Семенович Разумовский вовсе не прощелыга, как ты его называешь. Мы с ним очень мило побеседовали, пока танцевали, и смею утверждать, он на редкость приятный молодой человек. –Приятный человек? — возмутился Владимир, — Да он волокита, каких свет не видывал! И если бы не ты, — он серьезно заглянул в синие глаза, обнимая ее, – Я, честное слово, вызвал бы его и пристрелил, как щенка. — Не стоит, — проведя пальчиками по лицу Владимира, улыбнулась она, — Он просто был обходителен со мной, а его желание всем нравиться даже забавно, — Анна прижалась к мужу всем телом и тихо шепнула, — А ты просто старый ворчун. И погружаясь в сладкие глубины поцелуя, пробормотала: — Мой любимый ворчун… И вновь почувствовала себя юной и желанной. Мужские губы были, как терпкое вино, обжигающими и пьянящими. Испив их, она тонула в истоме, а он нависал над ней и грозил: — Я ворчун? Ну, знаешь… ворчуном меня еще никогда не называли, и ты об этом еще пожалеешь, — подчиняя своей власти супругу выдохнул Владимир. *– «Заметка о грамотности» В И Даля была напечатана в Санкт- Петербургских Ведомостях в 1857.