"Любовь"

Прошедшие две недели в доме Корфов Сергей прожил в удивительно спокойном и уютном мире. С Владимиром он ездил на охоту, учил Дмитрия держаться в седле, забавлялся трогательными проделками Алеши, и только присутствие Анны сковывало его живость. Она была как луна, близкая и невероятно далекая, изученная за прошедшее время и все равно остающаяся тайной. Наблюдая за ней, он все больше понимал, что эта женщина обладает невероятной властью над ним. Однажды Анна укачивала Алешу, раскапризничавшийся малыш никак не хотел успокоиться, и она, усадив его на колени, негромко напевала колыбельную, а встретившись взглядом с вошедшими в комнату мужчинами, смутилась. В лучах осеннего солнца, в ореоле золотых волос ее лицо, освещенное любовью и терпением, напоминало полотна Рафаэля. Извечная женственность и спящий младенец почти обожествляли ее, делая похожей на прекрасных мадонн великого художника. По вечерам, наблюдая, как Анна разбирает ноты или наигрывает что-то на рояле, Шувалов вдруг с болью осознавал, что опоздал, опоздал получить в своей жизни нечто очень важное. В начале ноября из города приехал Александр. Приехал утром, так рано, что застал отца еще в халате за чашкой кофе в библиотеке, разговаривающего с Сергеем Павловичем. Встретив сына и обняв его, Владимир довольно громко, на весь дом позвал: — Анна! Анна, спускайся скорей, сын приехал! Она легко сбежала по ступенькам и сразу же попала в объятия своего взрослого сына. Александр, подхватив, мать, легко закружил ее по комнате. — Господи! Саша! Как ты долго! Мы заждались совсем, — захлебываясь счастливым смехом, пыталась освободиться Анна, и уже с напускной серьезностью сказала: — Саша! Поставь меня на место сейчас же. Что ты делаешь? — Простите матушка, — смиренно проговорил юноша, безмятежно улыбаясь, — Но Вы такая маленькая. — Что? Я маленькая?! Владимир, ну ты-то что молчишь? — притворно рассердилась баронесса, пытаясь урезонить развеселившихся мужчин. А сверху уже неслись торопливые маленькие ножки, наперегонки перепрыгивая через ступеньки. Сквозь общий смех и дружные объятия, мальчики наперебой пытались рассказать свои главные новости. Говорили все сразу и никто никого не слушал, наслаждаясь одним только видом приехавшего старшего сына. Во всеобщей круговерти никто не заметил печальный взгляд гостя, который он не мог отвести от счастливого лица хозяйки дома. Луна уже давно купалась в темноте неба, плыла в облаках, застилая землю прозрачным серебром. Хлопьями валил первый снег и неслышно покрывал серость ноябрьской земли. Владимир заперся в кабинете с Сашей и просил им не мешать, дети улеглись пораньше слушать завораживающую нянину сказку, и Анна, предоставленная сама себе, решила выйти на свежий воздух и погулять перед сном. После тридцати пяти лет она стала замечать некоторую меланхолию в своем характере. То ли влияние времени, то ли подросшие дети, но последние годы все чаще приходили в голову разные невеселые мысли. И сейчас Анна неторопливо шла к своей любимой беседке у дальнего пруда, размышляя о себе и о своей непростой, полной разных забот и тревог жизни. Зачем-то совсем некстати вспомнился Миша. Тогда, точно в такой же вечер он оставил ее, бросая замерзать на холодном снежном ветру, и она считала, что ее жизнь закончена, что впереди только боль, только отчаяние, только беспросветная черная тоска. Глупая! Именно с того вечера, с той ночи, после тех бесконечных слез и родилась девушка, спустя время ставшая Анной Корф. Задумавшись, Анна не услышала тихих шагов и вздрогнула от голоса, так тревожащего ее в последнее время. — Анна Петровна? Я напугал Вас? — Нет. Просто не ожидала встретить кого-то еще, -стараясь скрыть неловкость, сказала женщина. — Вы любите вечерние прогулки? Она улыбнулась и посмотрела на гостя. — Просто Владимир Иванович занят, а мальчики уже спят, вот я и осталась одна. — А как же рояль? — Ну что вы, — помолчав, Анна продолжила, — Скажите, Сергей Павлович, почему вы не остались в России, и предпочли вечные путешествия? Вам же хорошо здесь, я вижу. Вы бы могли быть так же счастливы в деревне, как и мы. — Чтобы быть счастливым, как вы, нужно иметь семью, — невесело улыбнулся Шувалов. — Почему же вы… — она не знала как задать свой вопрос. — Не женился? Анна Петровна, в моей жизни уже была одна печальная история. Я был тогда молод и влюблен. Варю я встретил в Москве в доме Нарышкиных, ей было шестнадцать лет. Через год состоялась помолвка, и на осень была назначена свадьба. Я был счастлив. Как-то по весне она простудилась. Она умерла, и я так и не успел к ней. Приехал уже на отпевание, — Сергей рассказывал все просто, как о давно отболевшем горе. — Вы очень похожи на нее, — признался он, — Или она на вас. Шувалов замолчал и повернулся в ней, — Вы так же, как и она, умеете любить, принимая мужчину таким, какой он есть. Умеете быть сильной и в тоже время слабой, умеете подчинять, подчиняясь. Вы умеете отдавать, оберегать, согревать, вас так легко любить, — совсем тихо закончил он. — Сергей Павлович, зачем вы мне все это говорите? — прервала его Анна. Дыхание у женщины сбилось, а сердце предательски участило свой ритм. — Анна Петровна, — на выдохе, почти простонал мужчина, — Подождите, дайте сказать… Ведь вы не могли не заметить, правда? Я… Наверное, это было ошибкой, приезжать к вам. Я уважаю Владимира, а вы его супруга, но я не могу. Поверьте, я совсем не хотел, не стремился, и не искал. Но вы… Анна, я люблю вас, — его взгляд жег и, поддавшись порыву, Анна протянув руку, коснулась его груди. В тот же миг Шувалов обнял ее за плечи, привлекая к себе. Его лицо было так близко, дыхание опаляло щеки, а страсть туманила рассудок. — Нет! — выдохнула Анна, прижав к губам руку, отталкивая, отшатнулась от него. – Нет! Зачем? Зачем вы все это мне сказали? Чего вы хотите? Отпуская ее, Шувалов сделал шаг назад, и, заложив руки за спину, отвернувшись, стал рассматривать освещенный луною пруд. — Я совсем не хотел напугать вас. Я ничего не хочу. Я… — казалось, холодный воздух сковал его дыхание, — Просто, я хочу, что бы вы знали, на свете есть человек, которому вы очень дороги, — глухо ответил он. — Спасибо, — помолчав, она отступила на шаг назад, — Но вы меня совсем не знаете. А холодные, серые глаза внимательно наблюдали, как в звенящей тишине, в серебристом, ночном свете мужчина поцеловал протянутую руку женщины, и на какой-то короткий миг в них вспыхнул недобрый, волчий огонек и тут же потух. Развернувшись, Владимир неслышно зашагал к дому. За завтраком, Шувалов объявил, что получил известия и ему надо срочно уехать. Что это были за известия, кто успел их привезти, так никто и не понял, но хозяин, предложив свои услуги, не стал задерживать своего гостя. Анна, бледная и уставшая после бессонной ночи, сославшись на головную боль, ушла к себе. Дети, словно почувствовав всеобщее тягостное молчание, тихо играли в детской. В непривычной тишине дома было слышно, как переговариваются слуги во дворе, собирая в дорогу барина. Провожать Шувалова вышло все семейство, стоя на крыльце, долго махали вслед, а замерзнув, заторопились в дом. Владимир старался гнать от себя беспокоившие его мысли. Он знал Анну, любил ее и доверял ей. Давно прошли те времена, когда он, как сумасбродный эгоист, спорил за нее с другом, не интересуясь мнением самой девушки. Прожитые годы и тяжелые испытания, которые они вместе преодолели там, на Кавказе, научили главному — доверию. К сорока годам Владимир понял, не научившись верить, невозможно стать счастливым. Разве сможет он забыть тот госпиталь? И разве сможет он перестать помнить, как едва не потерял ее, когда она, давая жизнь их первенцу, чуть не умерла. Ту ночь, когда сидел у ее кровати и, всматриваясь в бледное, измученное личико, закусив губы, плакал. Те обеты, которые в исступлении давал Богу, пока отец Павел исповедовал ее. Нет, та ночь навсегда осталась с ним. И он будет помнить утро, когда очнувшись от горя, увидел порозовевшие от исцеляющего сна щечки, как кормил ее и носил гулять, как выхаживал ее, пока нянька с кормилицей выхаживали их первого сына. А потом были месяцы, годы его осторожности. Боясь потерять ее, он не позволял себе забыться. Он обуздал свою страсть, надев вериги сдержанности на ошалевшее от страха сердце. Он так и мучился бы дальше, если бы однажды, вернувшись вечером домой, не застал в столовой роковую красавицу, сводящую его с ума восточной негой танца. И ночь, подарившую им единственную дочку, тоже навсегда связала их. Теперь же, чувствуя в себе волчью ревнивую сущность, он всеми силами уговаривал свое сердце, сотни раз повторяя известные доводы, стараясь усыпить проснувшийся звериный оскал. Ему почти удалось это, и только где-то на границе сознания, тонко-тонко, как болезненный укол иглой, кололо сознание того, что Анна ночевала в своей комнате одна.