time machine 4two.

Насиловать кого-то своим присутствием – дело неблагодарное. Конечно. Понятно. Было бы не так больно, Чонгук бы не потирал замерзшие ладони, пританцовывая у знакомого подвала, где который день не может застать его владельца. Не сходил бы с ума. Уходя в метель по тротуару прочь, обозленный и растерянный, Чонгук и впрямь думал, что проживет без Тэхёна, справится уж как-нибудь, раз настолько не мил. Что поделаешь. Пройдет время, и все забудется, выветрится. Обязано же? Он вернулся домой, потому что у него всё-таки есть крыша над головой, а с милым в шалаше оказался не рай. На волне эмоций появилось несколько новых текстов, глав, а следом - отзывов, и жизнь вернулась в свои рамки. Родители снова начали давать карманные деньги, которые Гук стал тратить только на еду и поездки до места обитания Тэхёна, которого еще ни разу за неделю не увидел. Но неделя выдалась страшная, страдальческая, отложившаяся синяками под глаза, проевшая молью все кожные разрезы, а кожа у Чонгука вдруг оказалась тонкой. Сложно спать, есть, дышать. Больше не нужны никакие дела и амбиции, гордость - и та помахала ручкой. Чонгуку необходимо хотя бы увидеть Тэхёна со стороны, о разговоре и мечтать не приходится. Дозвониться не получается, на сообщения тоже нет ответа. Возможно, его нет в городе. И уже от одной этой мысли Чонгуку хочется всерьез расплакаться и совсем не по-мужски убиваться, вжавшись в угол. Так и не получив ответа, Гук оставил конверт с письмом в пять страниц, сунул в щелку между косяком и дверью. Несколько минут разглядывал заиндевевшие кирпичики и полосы цемента, считал ступеньки. А когда вернулся, понял, что опустошен. До того уровня, когда в голове уже ничего нет. Ничто не падает в тексты, ничто не радует. Он черствеет и сохнет, падает на кровать, распростерев руки и глядя в потолок. И вспоминает черный лак и хрипловатый смех, глянец плакатов и много японских слов, их песни, шутки, те игриво-пытливые глаза и лукавую ухмылку. Тайны сырой пещеры и углы, зашитые паутиной. Сложенные горочкой сухие корочки пиццы, кривляния. Громыхающий злой холодильник и ворчащий пружинами диван. Еще гетры Тэхёна, торчащие иногда перед экраном. Чонгук просил не загораживать, а тот вредничал и щипал пальцами ноги за голень. Больно до слез. Первые минуты злишься, потом видишь озорную улыбку – и забываешь, о чем там новая серия. В редкие ночевки, когда источником света оставалась одна настольная лампа – ритуал переодевания. Из повседневной одежды Тэхён медленно и плавно перебирался в мягкую зеленую пижаму с кроликами и просил не смеяться, отвернуться, но Чонгук ни разу его не послушал, обостряя внимание. Было не до смеха. Он видел восхитительный мягкий блеск кожи, вслушивался в дыхание, улавливал каждое движение и подпитывался вдохновением вместе с беспощадно стираемой водой. С каким удовольствием Тэхён обмакивал махровым полотенцем мокрое после душа тело…! Утонченный профиль, изгиб шеи, изящных рук, талии и ягодиц, голеней и пяток. Тогда Чонгуку казалось, что он сможет смотреть на это всегда и вечно. Когда Тэхён спал, Чонгук все еще бодрствовал, чтобы бессовестно разглядывать детали и мелочи, замирая где-то совсем рядом с уставшим ликом. Пальцы Тэхёна. Тонкие, изысканные, воровские и неприлично ловкие. Они накручивали Чонгуку пряди волос не так давно. Они же виртуозно управлялись с ножницами и заполняли альбом с кадрами из новых просмотренных фильмов. Их же, в каждый из суставчиков, хотелось бы целовать. Целовать… Целовать, как тогда – бережно и нежно, пропуская Тэхёна через себя, намагничивать тесноту, обнимать и владеть. Раскатывать катышки на его вспотевшей шее и касаться реберных скоб… Как он и говорил, ни к чему хорошему это действительно не привело. Было так мало и так много за прошедшие два месяца, что Чонгук беспомощно закрыл лицо руками и сильно прикусил щеку, выругался, ударил по подушке и тут же притянул к себе, обнимая. Нужно отсечь, выжечь. А чем, как? Что эта за мина у него в груди, когда она разорвет, в конце концов? В том и прелесть. Никогда. Наивысшая услада мазохиста. Если бы он по-настоящему не стал ходить на собеседования, то свихнулся бы, потому что каждая минута день ото дня делала отсутствие Тэхёна болезненнее. Так вернулось не только расположение родителей, но и в скором времени нашлась работа. Чонгука взяли секретарем в отдел кадров торговой фирмы, обещали научить всему, что нужно. Самыми главными навыками оказалось владение компьютером и офисными программами, а из качеств - грамотность и трудолюбие. Чонгуку было уже все равно, куда идти, и он согласился не раздумывая, предполагая, что новый отказ спровоцирует его на необдуманные глупости. Умышленное заполнение пустоты.

***

Город превратился в мазутный аквариум, где невидимые океаны безустанно переплывали люди и машины, где скрипела и кипела жизнь, которой для Чонгука снова не стало. Привычный фон сменяется новыми песнями в плэйлисте, кровать переехала с северной стороны в южную, подальше от окна, чтобы ночами не вдаваться в тошнотворную философию при Луне. Слабость и нытье вышли из моды. Меньше улыбок, больше сосредоточенности. И особая благодарность работе, из-за которой ни на что другое не остается ни времени, ни сил. В авторском профиле прописались триллеры и ужасы, жесткие драмы. Чонгук по-прежнему не собирается делиться ни с кем написанным, по-прежнему считает, что хобби – не профессия. А весна сочилась тусклыми красками и стелилась мокрым асфальтом, плескалась холодным дождем о стекло. Неизменное не должно меняться. Мысль оборвалась… На новом абзаце заплясала привычная черточка. Чонгук размял замлевшую шею и дал глазам отдых, подойдя к окну. Размытое-серое, не прорисованный рваный горизонт, усеянное волдырями камня земное пространство. Творениями рук человеческих создается дивная красота и уродство. Чонгук помассировал виски, потер переносицу. Решился распахнуть окно и полной грудью вдохнул влажную прохладу. Это его причина причин, город, дом, отсюда десять минут автобусом до работы. Всё сложилось как-то удобно и просто, устроилось. Но в то же время… Пусть не наступает завтра. Чонгук устал, хотя ничего не сделал, ничем не обременен, никому ничего не должен. Не появись в его жизни то яркое и бесшабашное чудо, посчитавшее своим долгом исчезнуть во спасение будущего, Чонгук бы с радостью сейчас открыл окно и шагнул с десятого этажа вниз. Жуть. Но таков он есть. Интернальный эгоцентризм, когда во имя своей зоны комфорта и личного спокойствия будет сделано, что угодно. У всех всё хорошо, а Чонгук заебался. Проработал четыре месяца, выдержал испытательный срок. На нем ездят все, кому не лень, поручая оформлять документы, не входящие в компетенцию. И Чонгук отчего-то слушается, боясь потерять работу или показаться неугодным. Вернуться туда, откуда всё когда-то началось. Потому что там бездна тупого и непроглядного одиночества. Когда рутинные будни становятся в ряд, как под копирку, вроде бы хочется разнообразия, а на самом деле – переродиться или хотя бы открыть глаза там, где хочешь быть, с тем, с кем хочешь быть. Биться о вопросы бытия Чонгуку теперь легче. Он зарубцевался и опалил сплошную рану, научился курить, когда хочется, пусть и не так же потрясающе, как это делал Тэхён. Теперь он смотрит аниме и слушает всё, что он когда-то ему скидывал. Чон хотел стену памяти – и воссоздал её почти неосознанно. Только нет плакатов, нет сопутствующих звуков и тонов из прошлого, есть сплошная память, в которой миллиметр за миллиметром прописана история не чужая, не тех героев, что ломают Чонгуку голову, а своя. И она – единственная пережитая, не облекается в вордовское безумие, она единственная не подчиняется ему для пересказа публике. А потому точит и скулит, издевается, не завершенная и оборванная. Так непутево и быстро проходит и лето. Календарь Чонгука остался на прошлогоднем октябре. Остались не чищенными джинсы и конверсы в грязных брызгах, та толстовка, из кармана которой был украден бумажник. Чонгук попросту не может прикоснуться к этим вещам, к последним доказательствам того, что Тэхён не был очередным протагонистом его воспаленного воображения. Чонгук не замечает знаков внимания, он забывает, что все еще молод и подозревает, что однажды вокруг его любимого домашнего кресла от долгого сидения по выходным образуется песочная дюна. И он будет отважным бедуином, закаленным солнцем. Наконец-то сможет освободиться от обязательств, красиво уезжая на гордом верблюде в закат. Его так и не коснулся загар, тело розовато-молочного цвета. А чего еще ожидать, когда некогда отдохнуть? От природы у него не та бронзовая кожа и, вероятно, не такая нежная. Намыливаясь в душе, Чонгук придирчиво рассмотрел себя и ощупал, решил, что пора возобновить походы в спортзал, найти себе еще одно цепляющее хобби, часы занятия которым позволят отдохнуть натруженным мозгам. Пожалуй, самое годное решение с тех пор, как он согласился работать. В остальном – всё то же, бессмысленность и однотипность, к которой с годами так сильно притираешься. Только бы осталась прежняя уверенность в том, что чувства – блеф. Убеждение каждодневное, а толку никакого. Вечера пятницы, что должны проходить в компании друзей, Чонгук проводит с собой, бутылкой чего покрепче и одной сигаретой, лакомится и, простояв на балконе под все песни для двоих – идет не спать, но мучиться. И конечно, все выходные стабильно проводит за ноутбуком, изредка отвлекаясь на весомые нужды. Он написал несколько приглядных рассказов и тут же удалил их. Им не хватало эмоций. Как нынешней треклятой осени не хватает иссиня-черных туч и проливных дождей. Солнце Чонгука раздражает, и он запахивает шторы, единовременно наводя одну на другую, слышит, как звонит телефон. Первые секунды удивляется, откуда это раздается одна из его любимейших песен, потом соображает. Его кто-то хочет развеселить и выгулять. Примитивная встреча с теми, кто не забывает. Такое случалось и раньше. Чонгук не планировал напиваться, но, кажется, ему этого хотелось. Следовало забыться и снять запреты, чтобы очутиться наутро на какой-то заглохшей вечеринке в совсем чужой квартире и уйти в дурманящим похмелье. Хозяин квартиры тормознул его на пороге, попросив вывернуть карманы. ― А что такое? Я похож на преступника? ― спросил Чонгук безразлично. ― Не похож. Недели две назад или больше меня грабанул один вхожий товарищ, тоже в баре с ним познакомились. И то, что ты в компании тут, поверь, не снимает с тебя подозрений. Чонгук не верит в случайности, но тут отчего-то беспокоится. ― А кто был тот гость? Не хочу наткнуться на него, если что. ― Брюнет, глаза и ногти красит, на шее носит кружевной чокер с медальоном, а еще пахнет ликером. Его духи отдавали той пьянящей сладостью. Потрясенный, Чон вышел из незнакомого дома и побрел в сторону ближайшего метро, размышляя над тем, как изуверски обходится с ним судьба. Кто угодно мог быть на месте того вора, кто угодно мог бы краситься. Чонгук просто слышит то, что хочет слышать. Но теперь каждый вечер ради успокоения своего встречает в том же баре, с бокалом виски и ноутбуком отсаживаясь в затемненный угол и печатая о происходящем под уютный джаз.