time machine 4two.

Он мечтает устать однажды от разводов и фальши, но каждый новый день бросает вызов: «Ты меня или я тебя». Выбора нет. Мальчик, который ничего не имел и не думал, что есть смысл исправляться. Мальчик, привыкший к безответному и холодному, к жалостливым или ненавистным взглядам. В детстве он был самым отзывчивым и доверчивым несмотря ни на что. И в детстве же испортился, попав под влияние старшего, научился воровать, искусно лгать и находить оправдания. Он был тем, кто сваливал вину на другого, кто мог бросить своего. Тем, кто выживает без друзей и родственников и знает, что бездейственность и глупость – наказывают прежде закона. Извечный вопрос: почему одним всё, а другим кукиш. Вовсе не обязательно зарабатывать миллионы, крадя их по-крупному и занимая насиженные места. На большие деньги Тэхён никогда и не зарился, он нашел себя в промысле карманника. Еще он чувствовал себя санитаром города, подбирающим пропажи. Если кому-то суждено забыть что-то, то он найдет еще и лучше, а Тэхёну все-таки тоже нужно как-то жить. Поэтому совесть его не мучает и не изводит. Так бывает. У беспристрастной Фемиды такие, как Тэхён, в любимчиках, а он и рад стараться, упиваться везением, получать кайф от того, что удается продержаться на плаву. Спустя энное количество времени Тэхён взял на себя смелость вернуться в пещеру, равнодушно оглядел голые стены с содранными плакатами, разломанный журнальный столик и раздолбанный надвое макбук: в последний свой визит сюда случилась необъяснимая необходимость разнести всё в пух и прах. Простучав тяжелыми ботинками, сел на диван, подняв смерч из пыли и, откашлявшись, повертел в руках переживший невзгоды погоды конверт, сквозь который проступили чернила. Испорченный морозами, влажностью, засушенный ветрами и жарой, вновь по осени – живее живых. Прикусив губу, Тэ вспорол подсушенную бумагу тонким лезвием и извлек целую эпопею, развернул ее, хрустя округлыми буквами. Была мысль тут же разорвать, не читая. Но любопытство одержало верх, и к пятой странице Тэхён чувствовал себя распятым, а листы заслуживающими сожжения. Только не поможет. Если читать голосом Чонгука, начинаются смысловые галлюцинации на тему упущенного и необратимого времени, щемит в груди. Удивительно. Тэхён не мог предложить ничего, кроме своей взбалмошной компании, но как многое это значило для Чонгука, его возникновение, существование. Та циничная оглобля, делающая вид, что ему часто все равно – в письме оказался бесконечно наивным и ласковым, какого Тэ раскусил, но так и не сообщил напрямую. «Ты – самое лучшее, что случалось со мной в жизни и вообще случится когда-нибудь» … «Когда я обнимаю тебя, мне кажется, больше нет ничего идеального». «Мне нравится всё, что ты делаешь и всё, чего не делаешь». «Мы не обязаны быть правильными»… И много других дробящих фраз, воспаляющих ком в горле. Тэ смял бумагу и отшвырнул, не понимая, как еще не истек срок годности этих строк, пропитанных рафинадом. В конверте было что-то еще. Но он пуст. Что тогда туманит глаза, вспенивается изнутри, что тогда происходит…? «Я буду целовать тебя в воображении каждый день, и вкус твоих губ станет постоянным спутником каждого слова, что я когда-либо произнесу». Тэ растерянно дотронулся до своих губ и ощутил острое желание немедленно повторить поцелуй, немедленно увидеть Чонгука и... Вздор! Тэхён порвал конверт, позарился на письмо и протянул руку... Чтобы перечитать. Да, он умеет писать и затронуть за живое, но Тэхён ни разу не коснулся его работ, зная, что там с дотошной правдоподобностью описана головокружительная эротика, от которой подурнеет. Выудив новый телефон уже к ночи, Тэ пытается припомнить авторский псевдоним Чонгука, а когда вспоминает, упивается ночь напролет и взахлеб. Он так боялся наткнуться на «основано на реальных событиях», но такого рассказа не нашлось, хотя мерещилось повсюду. К счастью, Чон сохранил их секрет. Чонгук не мог знать, как воздействуют его слова, его вообще не стоило находить среди сотен зазевавшихся пассажиров в тот день. Что привлекло Тэхёна - умильная внешность, отвлеченный задумчивый взгляд?... Его нужно было встряхнуть и подпалить тогдашнее спокойствие. Своего рода протест против парня, которому повезло куда больше. Постепенно в Тэхёне растаяла жажда превосходства, и в минуты, когда они с Чонгуком на пару поглаживали очередного щенка, он уже не видел разницы между ними, уличным пронырой и выученным денди. Гук всегда приходил с радостью, весь его выпендреж поначалу был только ради того, чтобы Тэхёну понравиться. И он прослывет дважды лгуном, если скажет, что не замечал этого. Что бы он ни попросил, Чонгук тут же подрывался с места и выполнял, укрывал ночами, сутки разбирался с неисправностью обогревателя, чтобы было тепло, и варил именно такой кофе, какой Тэхёну нравился, он уверял, что вдвоем они гораздо сильнее, а Тэхён не верил. Как зря. Как он сожалеет, что не открывался тому, кто принимал его… Не так давно он докатился до того, что напоил в баре приставучего парня и, так и не дав к себе прикоснуться, вычистил бумажник. Теперь у него достаточно денег, чтобы найти человеческое жилье, но он с подозрением и ненавистью смотрит на банкноты. На следующее утро относит их к детскому дому, откуда так много раз сбегал и где учинял столько неприятностей. Чувствует себя чуть свободнее и правильнее.

***

Чем плохо жить в неизвестности? Чем плохо не замечать деталей и проживать внутри, в батискафе, лелеять воспоминания? Ничем. Лишь бы не упустить настоящего. Они не считают, сколько раз разминулись. Сколько раз Чонгук ушел за десять минут до того, как приходил Тэхён, сколько раз они шли по одной и той же дороге и, перейдя по черно-желтым полосам, вздрагивали единовременно, оказавшись по разные стороны магистрали, обоюдно не могли распознать, что за узлы стягивали ребра, но догадывались. Их одновременно настигли фантомные боли и бессонница, путаные и бессвязные мысли, рубленый катехизис волнительных вопросов без ответа. А однажды Чонгук сел на автобус в тот миг, когда Тэхён подходил к остановке. Он просто шел мимо. То плохо ощупываемое предчувствие, будто сейчас должно что-нибудь произойти, остановило быстрый шаг. Автобус тронулся, сверкнув стоп-сигналами, укатил вперед. Чонгук взглянул в окно уже тогда, когда тротуар по ту сторону пустовал. Что-то принесло ему идею вернуться в самое начало. К той железной неотесанной двери, в подвал. Ручка прибита заново, коврик лежит ровно. Чонгук не знал, ликовать ли тихо или кричать в припадке уже от того, что сюда завезли жизнь. А потом он беспокоится и то поднимается по лестнице вверх, то снова спускается, наскребая мужество, которого, думалось, набралось за год в достатке. В ушах шумит. «Господи, только этого еще не хватало», ― думает теперь уже Чонгук, покусывая губы, сжимает кулаки. Стук в дверь. Чонгук испытал приступ ужасающей трусости, от какой задрожали коленки, и бросило в пот. Быть не узнанным, не нужным или попросту не тем – априори страшно. И когда он готов уже с облегчением выдохнуть, чтобы уйти, дверь сдвигается в сторону, обозначив приоритеты, от которых не отказываются. Тэхён сейчас действительно брюнет, но стал еще заметнее. И Чонгук немеет. Тэ отводит магнетический взгляд в сторону, и густо краснеет, чуть отступая. Он распаленный и влажный, отполированный почти холодной водой после душа, и длинная белая футболка приклеилась к телу. Он знал, кому открывает, чувствовал. Гук пытается закрыть глаза и отвернуться, в конце концов не выдерживает и снимает куртку, набрасывает ее на Тэхёна. Вступает в прошлое, ожидавшее его обратно, и тихо закрывает за собой дверь. Тэ поднимает глаза и тушуется. ― Зачем…? ― Холодно же. Временное изучение пространства. На каждый синхронный вздох приходится по мурашке. Чонгук замечает на кухонной тумбе пять страниц со своим почерком. Финиш. От испытывающей неподвижности - к действию. Чонгук укрывает Тэхёна объятиями, и оба стараются надышаться тем, чего так не хватало. Что бы это ни было, без этого больше не протянуть. И без нажима и каких-либо усилий, находятся губы, отравляюще-сладкие, сплетаются языки. Тэхёну приходится дрожащими пальцами держаться за шею Чонгука, а тому удерживать его, хотя равновесие подводит равносильно. Бросило в дрожь, и Чонгук перехватил ее, прижав теснее, успокоил, едва прикасаясь губами к щеке. Не придуманный Тэхён в его руках, и теперь он ни за что его не отпустит. Он подготовил для него целую речь, всё думал, что скажет, когда снова увидит, но язык не поворачивается. Трогая друг друга, будто раньше жили жизнью невидимок, они долго простояли у двери, а после Чонгук отнес Тэхёна на диван, который презрительно скрипнул и вызвал улыбки. Чон вжал Тэ в спинку, улегшись рядом, пробрался под полу своей же куртки и обнял за талию. В соблазнительной тесноте лежит – и смотрит, как трепыхаются ресницы Тэхёна, как юркий язычок облизывает губы и как сильно взорван космос зрачка в темно-ореховой радужке. И замечает, что дыхание его рождает в собственной же груди ответные всполохи непередаваемой радости, что становится тепло и щекотно в животе. Приоткрыв рот, чтобы выказать удивление, Тэхён так и умолк: Чонгук приложил палец к его губам и помотал головой, поцеловал в переносицу и притих. Он здесь не для того, чтобы вероломно срывать печати, и у Тэхёна кружится голова от одного осознания, что их двое, как один. И только после полуночи, не остывая от поцелуев, заговорили вполголоса, улыбаясь в губы, расщепляя уютный мирок шорохом одежд. Создалось впечатление, будто не было многомесячной разлуки, будто еще вчера смотрели свои сериалы, ругались за место на диване для хорошего угла обозрения, заказывали еду за краденые деньги и ни о чем не волновались. Беспечная молодость. Не попадается в разговоре ни зернышка раздора в виде вопросов о том, кто как зарабатывает. Но тут Чон говорит о себе, Тэхён им восхищается и гладит по голове, нахваливая, затем взбирается сверху, скидывает душную куртку и кладет его руки к себе на талию, ведет к груди и целует в костяшки. С Чонгука выдохом сходит лавина томления, Тэхён почти нарочно ерзает на нем. ― А почему… ― Чонгук вдруг приподнимается на локтях и озирается по сторонам. ― Я только что заметил: почему так чертовски тихо? Тэхён смеется, укладывая его на лопатки, и налегает, целует в подбородок и обводит контур губ. ― Потому что я разбил тот хренов шумный холодильник. ― И когда же ты своруешь для нас новый? ― И Тэхён задумывается, а Чон продолжает: ― Хотя, знаешь, не надо. Я думаю, мы его купим. «Мы». Тэхён не готов был ни с кем делить это слово. ― Тэхён, давай встречаться…? ― Чонгук держит его за плечи и смотрит с непередаваемой надеждой, чувствуя себя конкретным идиотом. Тэ выпучил глаза и тут же недоверчиво прищурился. ― Серьезно, что ли? ― Абсолютно. Накручивая на палец прядь волос Чонгука, Тэ расплылся в улыбке. ― И ходить на свидания, обмениваться букетами цветов? ― Можно без них, ― скривил рот Гук. ― Тогда точно согласен... Целовались часами напролет, пока не уснули в обнимку, прикрывшись большой курткой Чонгука, и спали как младенцы, может быть потому, что посчитали себя заново родившимися.