Во что ты верил, Драко Малфой?

Когда лежишь с пробитым лёгким в сырой канаве, и от заражения крови тебе жарко настолько, что кровь — та чистая кровь, которой ты всегда так гордился — плавится в твоих венах, тогда смерть от Авады кажется тебе гуманной. Тогда тебе кажется, что ты хочешь получить этот проклятый изумрудный луч и умереть. Быстро и бесчувственно. А не лежать в грязной земле, захлёбываясь собственной кровью и сжимая дрожащими руками рваную рану под рёбрами. Тебе жарко. Тебя бьёт в предсмертной агонии, и ты не кричишь только потому, что зазубренный клинок полоснул тебя по глотке, разрывая связки. Этому ублюдку не хватило сил продрать до артерии — и поэтому ты медленно умираешь уже несколько часов. Долгая, мучительная смерть в грязной канаве. И кровь твоя — горячая, зараженная и грязная. И ты умираешь грязнокровкой. Такой смерти ты хотел, Драко Малфой? Ты закрываешь глаза и проклинаешь всех, кого можешь вспомнить в предсмертном бреду. Палочка, которую мать купила тебе дюжину лет назад, разбита в щепки — боярышник ведь слишком хрупкое дерево — и волос единорога утонул в вязкой грязи на дне канавы. Там же тонешь и ты. Тонешь, истекаешь грязной кровью и наивно надеешься, что беспалочковой невербальной магией сможешь послать в себя Аваду. У тебя едва хватает сил поднять руку. Думал ли ты, Драко Малфой, что станешь самоубийцей? Твоё «Авада Кедавра» даже в твоей голове звучит как «пожалуйста, хватит…» и заклинание ослепляет. С самого детства тебе было интересно, какое на ощупь зеленое пламя, и сейчас, когда тебе двадцать три и ты подыхаешь в канаве, ты, наконец, можешь себе ответить. Холодное. И… Приятное. Ты умираешь в грязной канаве, и Авада до ужаса похожа на прикосновение всегда холодных рук твоей матери, и ты почему-то улыбаешься. Становится как-то невообразимо легко и свободно, ты расслабляешься и выдыхаешь. Появляется ощущение падения, но вдруг кто-то подхватывает тебя под руку и прислоняет к стене. Голова раскалывается так, словно ты только что её разбил. Ты открываешь глаза и видишь узкий коридор, от яркого света режет глаза. — Малфой, ты живой? Перед тобой стоит старый приятель, которому повезло умереть задолго до того дерьма, что случилось в двухтысячных. — Я не знаю… — отвечаешь ты и вдруг понимаешь, что снова можешь говорить. От шума вдруг закладывает уши. Этот гудок ты узнал бы и через тысячу лет. Хогвартс-экспресс тронулся. И твоя крыша — вместе с ним, уверен ты, когда видишь в окне поезда переполненную людьми платформу девять и три четверти. Забини отвечает, что ты дурак, пожимает плечами и уходит, оставляя тебя наедине со всем этим безобразием, которое ты даже не знаешь, как назвать. Верил ли ты в жизнь после смерти, Драко Малфой? Во что ты вообще верил?