Анархия II

Моя жизнь текла медленно и размеренно, как обычная равнинная река. За время, когда дважды сменилась власть, люди успели испытать больше страха, чем многие за всю свою жизнь. Город осиротел. Я часто уходила в лес, чтобы остаться наедине со своими мыслями. Я сидела на той лавочке, смотрела на зелёную траву, деревья и слушала ветер. Я полюбила это место и благодарила отца за то, что он показал мне его. Я жадно начала изучать учебники по истории, в которых писали о революции, я надеялась всё больше узнать о Марии. Кто она? Как? Что? Зачем? Меня волновало всё. Я бредила ей. Иногда я отходила от фактов, думала об этой девушке как о героине очередного романа, который я успела полюбить. Она была фантастической. - Неужели ты приняла ту революцию? – спросил меня как-то Олег, сидя рядом на кровати. Я в очередной раз читала купленный в переходе учебник. В современной истории было много поправок, переписок, но описание революции было везде одинаковым, потому что люди сами видели всё это своими глазами. - Я приняла идеалы Магдалины, - ответила я и стала пропускать через себя букву за буквой дальше. В книгах я видела всю её, искала её образ между строк, представляла себе пламенную Жанну Д’Арк, которую также возвышала, как и небезызвестную личность. Я благоговейно относилась к обеим женщинам, но никто не мог понять меня. - Она погубила половину страны, если не больше, - бухтел мой дорогой друг и отмахивался от моих доводов. Я не верила. Она каялась. А то сражение в лесу? Тогда перед ней склонили головы совершенно все! Неужели люди пошли бы за ней просто так? У неё была невообразимая программа. Это не какая-то глупость вроде «власть – бедным». Она поднимала страну из фактического кризиса, рылась в документах, начала доносить до сторонников, что нужно улучшать состояние улиц. Всё было разрушено сражениями? Верно, ну и что? Это всё нужно было преображать. Этим и занялся отец. Страна начала делиться на разные округи по национальному и религиозному составу. Была ли свобода слова? Да. Были ли нарушены чьи-то права? Нет. Люди соглашались с этим. Старикам – достойную старость, молодым – светлое будущее. А сейчас всё рушилось. Новый человек, пришедший к власти, открыл все границы, возросло количество убийств. Моё детство было лёгким. Я оставалась на улице до одиннадцати вечера, возилась в песочнице, бегала, играла, воображала. А что сейчас? Если тебя засекут после десяти вечера – ты без вести пропадёшь. У нас в университете пропала половина третьего курса. Ну, так и живём. - Сейчас-то получше стало, да? – не без сарказма поинтересовалась я у Олега, он посмотрел на меня и отрицательно покачал головой. У него были свои мысли по этому поводу, которые он с успехом отстаивал. - Если бы Магдалина не сунулась в верхушку, ничего бы этого не было, - он говорил это твёрдо, мне было грустно из-за такого тона. Я не любила, когда обвиняли мои идеалы. В принципе, мне просто становилось обидно, что больше практически никто не понимал меня. Родители как-то странно воспитывали своих детей. Я росла другой. Если в меня вкладывали и дед, и отец какие-то нравственные качества, учили быть с людьми настоящей, то все бегали от одного места к другому, плодили сплетни, занимались всякой чертовщиной, а их матери и отцы закрывали на это глаза. Олег стал близок мне, потому что я видел в нём что-то своё. У него было своё мнение, у него были свои мысли, он не жил в обществе, зато общество пыталось жить в нём. - История не имеет сослагательного наклонения, - ответила я и надулась. Обида. Олег перегибает иногда. В принципе, мы не можем точно знать, кто прав и кто виноват. Если бы да кабы... Если бы Магдалина не подняла людей, если бы отец не пришёл к власти, если бы Виктор Сергеевич не сдался… Олег узнал о преподавателе, кто он, откуда, что сделал. Я ненавидела его, Виктора нельзя было оправдать. Этот человек – пешка, глупый исполнитель, который решил одуматься. Не знаю, почему меня так тянуло к этому убийце. Не знаю, почему до сих пор тянет простить его, понять. Я забываю себя. - Ладно, я же говорил тебе, что нам нельзя общаться на эту тему, - сказал Олег и взял мою руку в свои ладони. Я отложила книгу и посмотрела в его голубые глаза. Притягательный взгляд успокоил меня, я с радостью смотрела на друга. Он выдохнул. - Просто меня иногда заносит, - ответила я, окончательно заключив перемирие. Он улыбнулся. Олег легко держал мою руку, мне было хорошо, вся его сила куда-то испарилась, его рукопожатие было ласковым, я не хотела, чтобы он убирал руки, он этого и не делал. - Маш, ты слишком много уделяешь этому внимания, - сказал заботливо он. Ну, что есть, то есть. Во время репрессий каким только делом заниматься не будешь. Эти учебники были запрещены, даже мысли были запрещены. Было страшно, но не мне, а людям. Они боялись шелохнуться в неправильную сторону. - Когда я пропаду, будешь искать меня? – спросила я, зевая. Меня заботил этот вопрос. В принципе, я хотела выйти и нарушить эти дебильные правила. Не знала, что там происходит. Это было подобно смерти – никто не знал, что там - по ту сторону. Кто-то верил, кто-то всё отрицал, кто-то просто молчал об этом. А я ни разу не попадалась на нарушениях во время ночных прогулок, что странно. - Не говори глупостей, - сказал Олег, потом, только я открыла рот, добавил: - Я тебя из-под земли достану.