La Vie En Rose

Услышав это, он почувствовал, будто остановилось сердце. Только не в плохом смысле. Где-то в области солнечного сплетения болело только потому, что каким-то удивительным образом было невероятно приятно слышать голос Йена, нежно пробивающийся к ушам. Ещё он ощутил, как с тела спадает дикое напряжение, которое напоминало ему о волшебном, блять, чувстве, которое он испытывал каждую ночь, засыпая рядом с этим мужчиной. — Привет, — на выдохе произнёс он. — Зачем ты позвонил? — он нещадно грыз собственную губу, пока ждал ответа. С одной стороны, ему пришёлся по душе тот факт, что рыжий решился на такой поступок, однако, с другой стороны, он искренне думал, что между ними всё окончательно. Навсегда. И когда тот покидал его дом, Микки расценил это как прощание, которого в действительности у них никогда не было. А теперь, оказалось, Йен не готов был его отпустить и, более того, не делал ничего полезного, чтобы распутать злополучный клубок у другого в голове. — Наверное, просто хотел услышать твой голос, — спустя недолгое молчание послышался в динамике его голос. Милкович от этого предложения почему-то прикрыл глаза. Возможно, от удивления, а, возможно, просто потому, что хотел проникнуться этими словами. Было уже довольно поздно, и, может быть, именно это стало причиной его следующих слов. Или, может быть, он всегда был честен, будучи донельзя уставшим. Так или иначе, он эти слова сказал и ничего поделать, чтобы их забрать обратно, он не мог. — Приятно слышать твой, — рыжий попытался скрыть поражённый выдох, но у Мика получилось уловить его. И ещё он вместе с этим мог представить эту его коронную усмешку. Блять, они будто бы вернулись во времена старшей школы, против чего, признаться, он особо и не возражал. — Правда? — спросил тот, а он согласно хмыкнул, решив хоть немного расслабиться этим вечером. Сейчас у него совсем не было сил, чтобы прикидываться, словно ему параллельно на человека по ту сторону телефонной трубки. — Мик? — Да? — он лёг спиной на одеяло и уставился в потолок. Прошло немного времени, прежде чем мужчина снова заговорил, однако он практически мог слышать винтики и болтики, циркулирующие в его голове. — Помнишь тогда, на заброшенной стройке? Перед тем, как всё произошло со Светланой? Он полагал, что Йен скажет что-то ещё, но тот продолжал молчать. Вероятно, это и к лучшему. Все слова, что так просто покидают уста в глубине ночи, не так просто забудутся, когда взойдёт солнце. Но да, конечно, он помнил тот день у ветхого, кинутого всеми здания. Микки поднимался по лестнице на крышу, а Йен следовал за ним, держа в руках блок из шести бутылок пива. Небрежно скинув его на цементный пол и подойдя ближе к брюнету, он дёрнул его за куртку и развернул к себе. Их лица оказались так близко друг к другу, что последний был не в силах не отзеркалить улыбку с конопатой морды. — Ну так, — начал её обладатель. — Значит ли это, что теперь я могу целовать тебя в любое время? — спросил он, мысленно вернувшись к тому моменту в фургоне, к быстрому, но такому охуенному поцелую в нём. Микки, казалось, около секунды раздумывал, а затем согласно кивнул. — Когда захочешь, бля, — подтвердил он, наблюдая за тем, как рыжий расплывается в улыбке и следом резко сокращает расстояние между их ртами. Тогда они трахались лицом к лицу на старой куртке Йена, а потом он же, скатившись с чужого тела, устремил взгляд на ночное небо. — Пообещай мне кое-что, — сказал он, а Микки повернулся к нему уже со сведёнными в непонимании бровями, задаваясь вопросом, какое очередное припизднутое дерьмо надумал его парень. — Чё? — тот опустил руку поверх его руки и переплёл их пальцы, что Милкович ему вполне добровольно позволил сделать. — Независимо от того, что с нами произойдёт, у нас всегда будет она, — он почувствовал, как туловище рядом от неожиданности напряглось. — Не то, что мы всегда будем вместе, потому что не можем знать, что будет дальше. Но у нас всегда будет эта… — он замолчал в попытке подобрать правильно слово. — Связь. Ты и я. Микки приподнялся на одной руке, опираясь на локоть, и посмотрел рыжику в глаза. — Обещаю. — Это было охуеть как давно, Галлагер, — подрагивающим госом ответил мужчина. — Знаю, — на выдохе сказал другой, чей голос внезапно прозвучал безумно грустно. Расстроенно. — Я просто… вспомнил и захотел поговорить с тобой. Ему на секунду пришлось закрыть глаза. Не от усталости, нет, а от желания хотя бы на миг утонуть в этих словах, оценить звук чужого красивого голоса. Сейчас этого почему-то было недостаточно. Ему не хотелось слышать его по телефону, ему хотелось, чтобы он был здесь. С ним, в постели, чтобы шептал эти слова прямо ему на ухо. Он понимал, что, если скажет это вслух, то Йен здесь будет минут через пятнадцать, а этого он допустить не мог. Он не мог поступить так ни с собой, ни с ним. Потому что, даже если сейчас Мик был буквально сбит с толку, это по-прежнему не означало, что он не был в курсе, что решение сойтись будет плохой идеей. Крайне плохой идеей. Так что, даже если он позволил себе сейчас говорить с ним, слушать и пропитываться его словами, он точно был уверен, что дальше этого не зайдёт. Не должно было. Какое-то непродолжительно время они просто молчали, прислушиваясь к дыханию друг друга и не обращая больше ни на что внимание. — Ты не передумал насчёт кофе, да? — с крошечной толикой надежды в голосе спросил Йен. — Нет, — тут же ответил Микки, едва сдержавшись от жажды добавить «прости». Это на самом деле было бы и ни к чему, потому что, может быть, рыжий и хотел снова быть вместе, не видя в этом никаких минусов, какие прямо сейчас видит Милкович, он в конечном итоге прознал бы их на собственной шкуре. Отбросив на секунду все домыслы брюнета по этому поводу, он ни за что бы не подверг этому детей. Ни за что бы не позволил погрязнуть в этом Бриане, особенно учитывая её отношение к резким жизненным переменам. Что, если они с Йеном сойдутся и даже какое-то время будут счастливы? Что будет потом, когда неизбежно они расстанутся? Что будет тогда? Микки, несомненно, будет тонуть в собственном горе, а их с Йеном отношения станут ещё более безнадёжными, чем сейчас. Было намного лучше и проще просто не ввязываться во всё это, что изо всех сил в последние дни делал Мик. Но когда Галлагер звонит ему поздно ночью и лопочет на ухо о том, что было раньше, так, сука, тяжело сдерживаться. Так, сука, тяжело ему не сказать «приедь и поцелуй меня». Ему пришлось сжать руку в кулак так сильно, что он в прямом смысле чувствовал кожей собственные ногти, стараясь оставить эти слова на языке. «Приезжай». Это ведь так просто, блять. Одно слово. Три слога. И Йен будет здесь, Микки в этом даже не сомневался. Но он не мог. Не мог этого сделать, он слишком измотался, чтобы принимать какие-либо решения. Если он сделает это сейчас, то на утро со стопроцентной вероятностью будет винить себя, он прекрасно об этом знает. — Ладно, — сквозь выдох произнёс тот. — Микки? — другой в ответ хмыкнул, ощущая, как тяжелеют веки. — Я скучаю по нам. — Я скучаю по тебе, — честные слова соскочили с его рта быстрее, чем он сумел их обдумать, поэтому, мгновенно о них пожалев, он провёл рукой по лицу. — Можно тебя спросить кое о чём? — начал рыжий, вероятно, уловив, что мужчина слишком измучился за сегодня, чтобы выкручиваться и придумывать всякую чушь. — Тебе не обязательно спрашивать, чтобы спросить меня о чём-то, Галлагер. Это пиздец как раздражает, — на автомате буркнул брюнет, провоцируя сонную усмешку на другом конце провода. — Что тебя сдерживает? — Я не могу вернуться, — ответил он, элементарно дублируя фразу, сказанную Йену в последний раз, когда они виделись. Это не конкретика или именно тот ответ, на который, возможно, рассчитывал другой, однако это была правда. Он не мог вернуться назад, и он, блять, понятия не имел, как ещё об этом сказать. Боже, он уже самого себя перестал узнавать. Всё, что ему было доподлинно известно, так это то, что в тот раз, когда рыжий кинул его, он был самым раздавленным и затоптанным человеком за всю свою жалкую жизнь. Он скучал по нему, он рыдал и вспоминал каждые плохие и хорошие моменты их отношений, в том числе и тот день на крыше заброшки. Но в конце концов, несмотря на всё горе и не останавливающиеся слёзы, у Микки получилось преодолеть это. Это как треснувшее зеркало, которое кто-то попытался склеить. Ты всё ещё видел уродливые трещины, но в общем оно было целым. Вполне неплохим. Ему понадобилось почти три года, чтобы справиться с этим, и в итоге он смог. И теперь не мог позволить себе вернуться. Однажды он сделал это, и теперь не был уверен, что сможет пройти через это во второй раз. Он подумал, что, возможно, нужно сказать об этом вслух, но посчитал, что не должен был. Йен всё прекрасно знал сам и подтвердил это своим последующим ответом. — Хорошо. — Слушай, мужик. Я, наверное, пойду, нужно хотя бы чуть-чуть поспать. Завтра дел много, — враньё. Завтра воскресенье, и не было у никаких, блять, ёбаных планов. Он просто боялся, что, если поговорит с ним по телефону подольше, то сдастся и основательно проебётся со своим принципом «не возвращаться назад». — Да, конечно. Прости за звонок, — промямлил Йен, на что Микки закачал головой. — Да не, не беспокойся об этом, — проговорил он, что было на самом деле правдой. Ему понравилось говорить с Галлагером. Понравилось настолько, что он отчётливо понимал, что должен прямо сейчас остановиться, иначе произнесёт то слово, которое полностью изменит ход сегодняшней ночи. — Ладно. Спокойной ночи, Мик, — у того от услышанного прозвища стянуло глотку. — Спокойной, — на выдохе произнёс он и быстро отвёл мобильный от уха, сбрасывая звонок. Ещё какое-то время он просто лежал на кровати, уставившись на чёрный экран, и пытаясь отойти от ебучего шока того, какого хера только что произошло. Диалог с рыжим был крайне, блять, неловким. Но всё ещё замечательным. Было до безумия приятно слышать его голос, представлять его выражение лица и вслушиваться в слова, которые он произносил. Блять, Микки окончательно запутался в себе и в том, что должен делать. Ясны ему были лишь только четыре определённых слова. «Я не могу вернуться». Потому, что реально не мог. Просто не мог.

***

На следующее утро он проснулся с самой лютой головной болью, которая когда-либо в человечестве существовала. Возможно, это от того, что он лёг спать намного позже, чем обычно, или, возможно, от того, что, даже когда он находился в самой глубокой фазе сна, его подсознание всё равно циркулировало вокруг фигуры Йена. Или, возможно, это и от того, и от другого. Вероятно, да. Очень вероятно, что и от того, и от другого. Он принял сидячее положение и провёл руками по лицу, почти сразу возвращая те в область висков, чтобы помассировать их в надежде, что это принесёт хоть какое-то облегчение. Затем, опустив глаза на паркетный пол, он увидел плотный поток солнечного света, проходящий через окно. Подобное явление он видел редко. Ему обычно приходилось просыпаться достаточно рано, когда на улице ещё было темно, но сегодня у него выходной, весь день был свободен. Ну, за исключением задач по покупке продуктов, мытья посуды и доставке Брианы к её подружке. Но для него сейчас это были абсолютные пустяки. Он сделал один глубокий вдох и, поднимаясь, свесил ноги с края кровати. После задумался о проверке телефона, но раз уж были выходные, беспокоиться о работе было последним делом. Да и к тому же, он ведь не надеялся получить сообщение от кого-нибудь. Правда. Совсем не надеялся. Зачесав волосы назад, он двинулся в ванную, чтобы справить утреннюю нужду. После стащил с себя чёрную вытянутую майку-алкоголичку вместе с боксерами и протянул руку к регулятору температуры, чтобы удостовериться, что сделает воду достаточно тёплой, иначе проснуться у него не выйдет. Он сделал шаг к огромному зеркалу и взглянул на себя. Запутавшиеся волосы и ещё заметнее, чем несколько дней назад, посиневшие мешки под глазами. Выглядел он в точности так, как себя чувствовал. Измученным. Уставшим и растерянным. Проведя ладонями по лицу, он развернулся и ступил в кабинку. Только закрыв за собой стеклянную створку, он ощутил, как по коже стремительно пробегается горячая вода, пытаясь расслабить напрягшиеся мышцы. С тех пор, как он переехал в Майами, он буквально стал одержим принятием горячего душа. Поскольку, по крайней мере, в Чикаго такой возможности он никогда не имел. Прежде чем он смог среагировать, он невольно отклонился на нагретую паром гладкую стенку и покрепче обхватил вставший ствол, выбивая из своей груди тихий стон. В голове в тот же миг всплыли потрясающие Галлагеровские губы и образ того, что было бы, если бы они ещё хоть раз сомкнулись у него на члене. Перед глазами резко вспыхнула эта картина, и Мику пришлось немного ускорить движения, задевая большим пальцем головку. Неспособный думать ни о чём, он развернулся так, чтобы животом прижиматься к стене, а затем, продолжая водить одной рукой по члену, пихнул два пальца другой себе в рот, обсасывая их и слегка смачивая перед тем, как заведя их за спину, осторожно обвести ими сжатое колечко мышц. И никого ебать не должно, что, вместо своей руки, он представлял стоящего позади Йена. Стараясь не останавливаться, он громко застонал, когда ввёл в себя один из пальцев. Он трахал себя им и совсем немного выгибал его, как раньше это делал рыжий — и не то чтобы он понятия не имел, какого хера всё ещё помнит это дерьмо, он его так или иначе помнил. Прижавшись лбом к мокрой стене, он запустил второй палец и, напрочь позабыв о своём члене, упёр будучи занятую им руку перед собой в попытке успокоиться, чувствуя приближение разрядки. Он продолжал двигать пальцами внутри себя, однако в одну секунду это перестало интересовать его. Он ощутил, как обжигающая слеза скатывается по щеке, когда образы рук и губ Йена сменились образом его улыбки. Его глаз. Его ебучих волос. Микки хоть и кончил, но едва ли это заметил, потому что к тому времени уже рыдал, пытаясь справиться с быстро всплывающими в голове воспоминаниями. Воспоминаниями, которые, как он убеждал себя, уже ничего не значат. Первый раз, когда они потрахались. Тогда, когда он на собственной кровати сжимал коленями рожу шестнадцатилетнего подростка и смотрел ему в глаза, почему-то больше не в силах причинить ему боль. Первый раз, когда они трахались лицом к лицу, и чужие зелёные глаза так проникновенно смотрели в его голубые, что он истошно хотел закрыть их, но не мог, потому что глаза у Йена были такими невероятно красивыми, такими невинными. Такими, блять, искренними. Когда Микки повернулся и сполз вниз по стене, всё большее количество воспоминаний стало беспорядочно метаться по черепной коробке. «Я думаю, что влюбился в тебя» «Он не боится меня целовать» «Обещай мне кое-что» «Четыре года. Минимум» «Обещаю» «Я не хочу, чтобы ты…» «Думаешь мы нормальная пара?» «Хочешь, чтобы я побежал за тобой?» «Ты никто, так, давалка для меня» «А я и не за этим сюда пришел» «Ты можешь хотя бы посмотреть на меня?» «Не надо» «Ты любишь меня» «Завались» «Йен, то, что происходит между нами…» «Ну, иди сюда, солдатик» «Делает меня свободным» «Ты болен. Я должен отвезти тебя в больницу» «Ты любишь меня. И ты гей» «Я не знал, как это важно для тебя» «Это оно» «Ты, сука, на мокрую крысу похож» «Ты бросаешь меня» «Мне не нужен ебаный опекун, ясно?» «Да» «Мне нужен пиздливый и драчливый гопник, в которого я влюбился!» «Теперь ты счастлив?» «Это че за хуйня, Микки?!» «Уебывай нахуй» «Ты должен отпустить его, братец. Это не нормально» Когда он подтянул к груди колени, слёзы, смешиваясь с водой, продолжали стекать по лицу. Он прижал тыльную сторону ладоней к глазам и, пока перед ними не осталось ничего, кроме сумасшедшей белизны, стал молиться, чтобы вся боль просто исчезла.

***

Минут через двадцать он смог себя взять в руки. Сделав глубокий вдох, он натянул на себя чёрную футболку с в-образным вырезом и узкие джинсы, которые, по словам Мэнди, «были в моде». Провёл рукой по лицу, схватился за полотенце, интенсивно потирая им собственные волосы, и затем откинул его куда-то на пол, решив, что разберётся с ним чуть позже. Внешне он не показывал никаких признаков нервного срыва, однако сердце внутри до ужасного болело, за что он безумно, блять, себя ненавидел. И ёбаного Галлагера с его ёбаной суперспособностью прорываться сквозь стены, с которой из раза в раз приходилось мириться. Когда Микки спускался по лестнице, то увидел, что уже проснувшаяся Бриана сидит на диване с тарелкой хлопьев в руках. — Не спится? — спросил он, минуя её, чтобы попасть на кухню. — Нет, просто почему-то встала рано, — ответила она, на что её отец самому себе кивнул, подошёл к холодильнику, взял оттуда пакет молока и, оставив его на кухонной стойке, сделал шаг к навесному шкафчику, чтобы достать овсяную крупу. У них с Евом поедание овсянки в воскресное утро вошло в традицию. Ни один из близнецов её не разделял, однако он сам по-прежнему её придерживался. Возможно, потому что это так или иначе заставляло его чувствовать себя чуть ближе к своему старшему сыну. Или, возможно, просто потому, что он реально к этому времени полюбил овсянку. А, возможно, и то, и то. — Ты помнишь, что обещал отвезти меня к Лене сегодня? — проходя на кухню, спросила Бриана, сливая в раковину излишки завтрака. — Да, — сказал тот, ссыпая крупу в кастрюлю. — Мне всё равно в магазин ещё тащиться. Через пару часов сгодится? Девчонка согласно махнула головой и вернулась в гостиную, чтобы досмотреть серию «Секса в большом городе». У Милковича по черепной коробке всё ещё долбили мысли о Йене. Во всяком случае, недавний инцидент в душевой ещё больше заверил его в том, что он поступает правильно без всякий глупых возвращений и ненужных воссоединений. Но это как-то не зацепило факт того, что он понятия не имел, как, блять, выкинуть его из башки, поскольку рыжий, по-видимому, не совсем понимал концепции «оставаться на расстоянии». Хотя, может быть, это только потому, что Микки так и не сказал ему этих слов конкретно. Если бы он встал на пороге его дома и заорал во всю глотку, чтобы тот наконец оставил его в покое, тот бы несомненно именно это и сделал бы. Мик был уверен в этом. Он был таким хорошим парнем. Что, вероятно, и послужило причиной, почему он всё ещё не пришёл к нему и не накричал на него. Он понимал, что ему вроде как даже и нравились подобного рода контакты с Йеном, и терять их он уж точно не был готов. Мысли буквально шныряли туда-сюда, туда-сюда. В какую-то секунду он осознал, что по-прежнему был влюблён в конопатую морду, и что, если они всё же решатся на то, чтобы снова быть вместе, то… он, возможно, будет счастлив. Хотя бы на какое-то время. Но уже в следующую секунду он подумал о том, насколько невыносимо больно ему было, когда Йен бросил его, и о том, что вряд ли их история сможет закончиться лучше, чем тогда. Поэтому он остановился на твёрдом нет. Он не сойдётся с Галлагером, потому что нет ни единого, блять, положительного варианта развития событий уже под самый конец. И потому что он неминуемо останется брошенным, в очередной раз желая никогда не возвращаться назад.

***

Через несколько часов он вернулся уже в пустой дом. Протащив пакеты с кучей продуктов через коридор, он оставил их на барной кухонной стойке. Сразу же убрал молоко с соком в холодильник, потом загрузил посудомоечную машину и разобрал всё остальное. Против этого он никогда не возражал. К тому же, такие мелочи, навроде расфасовки продуктов по полочкам, своего рода успокаивали, да и делал он это уже на автомате, просто потому что должен был. Во всяком случае, это было в порядке вещей. Теперь же у него в запасе было ещё больше времени на размышления, что было крайне хреново. Он не понимал, что случилось этим утром в душе. Он словно… словно разбился. Окончательно. Словно осколки того самого склеенного зеркала одновременно рухнули вниз, раскрывая собой уродливую правду. Зеркало нельзя починить. Это невозможно. Если оно треснуло, то останется треснутым навсегда. Точно так же, как и Микки. Он подозревал, что, то огромное несчастье, через которое он сейчас проходил, было не просто обычным несчастьем. Оно было чем-то бо́льшим. Может, депрессией или типа того, он не знал точно. Но знал, что ему потребовались немалые годы, чтобы перестать думать о Йене, а сейчас, что ж… сейчас до него дошло, что, если ты лишь перестаёшь думать о ком-то, это ничерта не значит, что ты действительно забыл этого человека. Это значит, что ты просто научился жить без него. Когда он снова вернётся в твою жизнь, то определённо займёт все твои мысли, и ничего с этим ты поделать не сможешь. Проведя рукой по лицу, Микки сложил яйца в холодильник и, собрав оставшиеся пакеты, сунул их под раковину. Очевидно, в одиночку он со всей это Галлагеровской историей не разберётся. Он знал, что думала на этот счёт Мэнди. Знал, что думала Бриана. Но в действительности был всего лишь один человек, которого он знал, который был предельно откровенен и честен с ним. Человек, которому по боку его чувства до тех пор, пока он знает правду. Вздохнув, он вытащил с кармана телефон и набрал номер. — Алло? — Привет, можешь заскочить ко мне? Одна. — Вино есть? — Ага. — Сейчас буду. Выдохнув, он сбросил звонок, выуживая откуда-то и оставляя на стойке ещё целую бутылку вина с полупустым Джеком Дэниелсом, который он прятал в укромном месте, где близнецы до него точно не доберутся. Через пять минут на кухню прошла Светлана, двинулась к навесному шкафчику, чтобы достать бокал, а затем присела на стул напротив бывшего мужа. — Нужна с чем-то помощь? — Ну да, — на выдохе произнёс он, открывая бутылку, наполняя сначала бокал женщине, а после наливая себе в стакан виски, тут же делая глоток в попытке собраться с силами. — Так выкладывай. У меня не весь день свободный, — прервала затянувшееся молчание она, когда Микки сделал ещё один глубокий вдох. — Йен, — пробормотал он, не отводя глаз от стакана с алкоголем. Светлана хмыкнула, отпивая немного вина. — Он всё ещё нравится тебе? — Я… — начал тот. — Да, нравится. Но я не думаю, что кому-то будет лучше, если мы снова попробуем быть вместе. — Ты прав, — заявила женщина, на что он в непонимании свёл брови к переносице и наконец поднял голову, чтобы посмотреть на неё. Это так разилось с тем, что говорили ему другие, но, как ни странно, это было именно то, что он хотел услышать. Ему не нужны были фразы типа «Ох, ну он уже любит тебя» или «может, он и вправду изменился». Он хотел услышать правду. Только она была нужна ему. — Что ты имеешь в виду? — поинтересовался он, на что та пожала плечами, делая ещё один глоток. — Я уже видела вас двоих влюблёнными. Очень давно. Морковкин разбил тебе сердце, — сказала она, а Микки многозначительно фыркнул, полагая, что прозвище, которая она произнесла, было сказано вслух только за тем, чтобы добиться такой реакции. — Возвращаться — не лучшая затея. Что, если всё повторится опять? Мэнди было бы больно видеть тебя таким раздавленным… — она на миг замолчала. — Да и я в особом восторге не была бы. Мужчина устало улыбнулся ей. Они никогда не говорили об этом, никогда даже не показывали это… но они вместе пережили такую огромную кучу дерьма. И они по-настоящему любили друг друга, хоть и ни за что бы в этом не признались. — Мэнди хочет, чтобы мы сошлись, — проворчал он, вновь поднося стакан к губам. — Не слушай свою сестру. Она просто скучает по тому времени. Которое уже никогда не будет таким, как раньше. С рыжиком или без него. Микки кивнул сам себе, чуть приоткрывая рот, обдумывая, спросить у неё кое-что или лучше не стоит. Хотя к чёрту, плевать. — Думаешь, мы бы были счастливы? Светлана тут же согласно замахала головой. — Да. Какое-то время. Но разве оно того стоит? Это был риторический вопрос, и оба это понимали. Нет, не стоит. Полгода или даже год нихера не стоят ещё трёх лет безостановочных слёз, рыданий взахлёб и чувства, будто сердце из груди вырывается. Именно поэтому он так упорно сопротивлялся. — Решай, — внезапно произнесла женщина, на что он, посмотрев ей в глаза, нахмурился. — М? — Принимай решение. Ты в тупике, ты не определился. Я не могу сказать, сходиться тебе с ним или нет, но я могу сказать тебе решить это самому. Реши попробовать ещё раз или держаться от этого подальше. Но реши. Ты не сможешь так дальше жить. Микки нахмурился ещё сильнее. Решить. Это на самом деле самый дельный совет, который он когда-либо получал. Хоть это и звучало элементарно и глупо, но это действительно хороший совет. Сейчас он буквально раскачивался взад и вперёд. Разговаривая с Йеном, думая о нём. Затем плача из-за него. Если он раз и навсегда решит, нужно ли ему возвращаться или нет, то в последствии передумать не получится. Надо ведь всего лишь полностью сконцентрироваться на принятии решения, взвесить все за и против, вместо того, чтобы бродить по земле, как ёбаный зомби. — Кажется, это, блять, лучший совет, который я когда-либо слышал, — громко рассмеялся он, делая ещё один глоток виски. — Всё просто. Можно тебя ещё кое о чём спросить? — он кивнул. — Ты всё ещё любишь его? — этот вопрос застал его врасплох, однако всё, что он смог сделать в качестве реакции, снова кивнуть. — Да. Не думаю, что такая херня когда-нибудь просто испаряется. Светлана понимающе махнула головой и, допив вино, поднялась на ноги. — Тогда решай, — сказала она, обходя кухонную стойку, чтобы поцеловать бывшего мужа в щёку. — Мне нужно идти. До завтра. — Увидимся, — в ответ ей буркнул он, поднося стакан к губам и чувствуя, как заработали винтики в голове. Принять решение. Из двух вариантов. Выбрать всего один. Теоретически это было проще, блять, простого, но сейчас, когда он задумался об этом посильнее, он понимал, что, возможно, ошибался. Небольшая часть его искренне хотела игнорировать все те голоса, которые в унисон твердили, что возвращаться назад — хреновая затея. Та же часть его хотела просто схватить обувь, рвануть к дому Галлагера и поцеловать его. Но другая часть, более значительная, знала, что в действительности он пожалеет об этом. Рано или поздно. Может, не сегодня, не завтра, но в какой-нибудь прекрасный день один вырвет у другого из груди сердце, они оба вечно будут проклинать себя за то, что не отпустили эту ситуацию. Над Микки будто издевалась вселенная, когда в тот момент пропищал телефон, уведомляя о новом сообщении. Йен: Я спрошу ещё раз, а после перестану беспокоить тебя. Ты позволишь пригласить себя на свидание? Он тяжело вздохнул и провёл руками по лицу, будучи так близко к тому, чтобы схватить всё ещё открытую бутылку вина и не разъебать её об белую кирпичную стену. К счастью, он смог сдержаться. Потому что потом бы заебался всё убирать. Было несложно в ответ напечатать что-то вроде «да» или «ладно». Так же несложно, как просто решить не обращать внимания на ёбаную правду ради какого-то временного счастья. Но, несмотря на свои дрожащие пальцы, так и норовившие сделать это, он понимал, что не сможет. Пойдя через полтора года страданий и слёз, когда Йена не было рядом, он ни за что бы не смог простить себя за то, что поддался бы. Поддался на возвращение. Он по-прежнему чувствовал себя наркоманом. Без рыжего у него в жизни всё было вполне хорошо. Даже отлично, если честно. Но теперь, когда тот вернулся, он изо всех сил старался не вкусить частичку его. Просто для пробы. Всего раз. Почему, блять, на такие случае не было что-то на подобии собраний анонимных алкоголиков? Он буквально чувствовал, что нуждался в них. Голова гудела от беспорядочных воспоминаний. Хороших и плохих, тех, о которых он и не знал много, но которые оказались достаточно запоминающимися. Они всё равно были. Мелькали перед глазами, напоминая о том, как счастлив он был однажды. Напоминая о всех приятных временах. И напоминая о временах, когда было плохо и больно. Когда он наконец признался в том, кто он есть на самом деле, и когда Йен заболел. Обо всём. О поцелуях, смехе, объятиях и оргазмах. Всё это по возрастанию возвращалось к нему и сводило с ума. Слова бывшей жены переплетались со словами сестры, только сильнее усугубляя положении. Вдохнув, он наконец решился на ответ. Микки: Нет Отправив сообщение, он принялся кусать внутреннюю часть нижней губы, задаваясь вопросом, правильно ли он поступил. Так и было. Он поступил правильно, он должен был так поступить. Несмотря на тот факт, что он понимал это, его пальцы вновь задёргались, печатая ещё одно сообщение вдогонку, и, прежде чем он смог его вообще проанализировать и обдумать, оно уже было отправлено. Микки: Но ты не беспокоишь меня Вот тебе и выбор.