PLAY

      Ксения с ней не разговаривала. Нет, она не выглядела обиженной или отстраненной: отвечала на вопросы, даже сама иногда что-то спрашивала, но при этом не задерживалась рядом ни на секунду больше необходимого.       С того самого дня, как они приехали домой с Кириллом: оба задумчивые, какие-то серые и молчаливые, все стало катиться под откос со скоростью света, и как это остановить, было совершенно непонятно. Они даже не сказали ей, откуда на лице Кирилла взялись новые синяки и кровоподтеки, не сказали, кто его бил и почему. Молча разошлись по своим комнатам и закрыли двери.       На следующий день в дом принесли цветы. Курьер приехал рано утром и дверь ему открыла Ксения. Вошла в комнату, аккуратно положила на кровать букет и сказала, улыбнувшись: «Кажется, этот Федор за тобой ухаживает». И уехала на работу.       Ася долго сидела на кровати, глядя на покрытые прозрачными каплями розы и по щекам ее текли похожие капли, только очень соленые. Она смотрела на букет, а вспоминала совсем другие цветы — полевые, остро пахнущие лугом и свежестью, огромная охапка, перевязанная резинкой для волос, и записка, на которой красивым почерком было написано три буквы. Три буквы, по которым она сразу поняла, от кого эти цветы, и что они значат…       — Мать, — в дверном проеме показалась голова Кирилла. — Можно к тебе?       Ася кивнула и сморгнула слезы. Кирилл вошел и присел рядом с ней на кровать.       — От кого цветы?       — От Федора, — вздохнула Ася. — Это мой… новый знакомый.       Кирилл помолчал немного, но в этом молчании больше не было ничего угрожающего, скорее некоторая неловкость и смущение.       — Мам… — начал он и запнулся.       Собрался с силами, глубоко вдохнул и продолжил:       — Ты хочешь уйти от Ксюхи?       Ася вытаращила глаза. В животе все скрутилось в невообразимый клубок. Что?!       — О чем ты?       Кирилл сделал недовольное движение губами.       — О Ксюхе, мам. Ты хочешь от нее уйти?       Господи, ее сын хочет обсудить с ней… Ксюшу? Да не просто Ксюшу, а их отношения? Мир сошел с ума, перевернулся с ног на голову, и сошел с ума снова.       — С чего ты взял?       — Мать, — в голосе Кирилла прозвучало раздражение. — Ну, чего ты вопросом на вопрос отвечаешь?       — Потому что я в шоке, — честно сказала Ася. — Не думала, что когда-нибудь буду обсуждать это с тобой.       — Так ты и не обсуждаешь пока, а только удивляешься вслух.       Они засмеялись. Ася даже рискнула протянуть руку и пригладить волосы на голове у сына.       — Это очень сложно, понимаешь?       — Что сложно? — Кирилл дернул головой, сбрасывая ее руку. — Ничего сложного не вижу. Либо хочешь уйти, либо нет.       Ох, как бы было прекрасно, если бы это и правда было так. Так легко и понятно: хочешь уйти — уходишь, не хочешь — остаешься. Как жаль, что в жизни так не бывает, а если и бывает, то с кем-то совсем другим.       — Знаешь, когда-то давно мне казалось, что любовь — это желание быть рядом с человеком всегда и во всем, что бы ни произошло. Потом я поняла, что любовь — это умение прощать то, что обычному человеку никогда простить не сможешь. А теперь мне кажется, что любовь — это умение жить своей жизнью, да так, чтобы не мешать любимому жить своей.       — И не быть вместе?       — Быть вместе при этом совершенно не обязательно. Любовь — это чувство, сынок. Чувство свое, направленное к другому. И бывает так, что кусочки, из которого складывается твое чувство, нужны твоему любимому не все. Нужна часть, может быть, даже большая часть, но остаются еще и те, что совсем не нужны…       — И? — Кирилл весь подался ей навстречу.       — И, осознав это, надо попытаться понять, а не будет ли лучшим продолжать отдавать любимому те кусочки, что ему нужны, и забрать себе те, что не нужны.       Он встал с кровати и нахмурился, глядя на Асю.       — Мать, — сказал он грубо, — Ты сейчас вообще со мной разговаривала? Я же задал простой вопрос. Почему ты не можешь просто ответить?       И тогда она решилась. Поняла, что лгать дальше уже не сможет — ни себе, ни ему, ни ей…       — Да, — сказала она горько. — Я хочу от нее уйти.       Сказала и задохнулась от подступивших к горлу слез. А он посмотрел на нее, не моргая, и спросил мрачно:       — Уверена?       Ася кивнула, сдерживаясь из последних сил и молясь, чтобы он поскорее ушел.       — Ладно, мать, — уже на пороге сказал Кирилл. — В конце концов, это твой выбор.       И вышел, захлопнув за собой дверь. Forvard       Уважаемая госпожа Лемешева! Сегодня в 15-00 в большой переговорной центрального офиса состоится совещание. Ваше присутствие обязательно. Просьба подтвердить получение письма.       Ира перечитала это еще раз, и снова посмотрела на подпись. «Генеральный директор Promo Media Group, Ксения Ковальская».       Как официально-то, черт возьми! Госпожа Лемешева! Да, госпожа Ковальская, приду я на ваше совещание, куда денусь. Но вам еще предстоит узнать, какие сюрпризы вас там ожидают. Чтоб вы сквозь землю провалились вместе со своей медиа групп!       Она распечатала письмо и разорвала его на мелкие клочки, а потом распечатала еще экземпляр и разорвала его тоже.       — Бесишься? — раздался рядом голос, от которого все мысли тут же утекли в район лодыжек. Ира подняла глаза и улыбнулась навстречу Ольге.       — Бешусь, — честно сказала она. — А ты?       — А я готовлюсь к разборкам, — Ольга подмигнула ей и кончиками пальцев пощекотала по щеке, от чего по телу разлилась сладкая тягучая истома. — Видела, кто еще в копии? Весь бомонд.       — Бомонд? — Ира не поняла ни слова.       — Руководство холдинга. Похоже, наша девочка решила пойти ва-банк.       Ольга задумчиво потрогала ежедневник на Ирином столе и снова улыбнулась.       — Впрочем, так даже интереснее.       — Но она же проиграет, правда? — заволновалась Ира. — Это все… Оно не сойдет ей с рук?       В ответ она увидела только, как Ольга пожимает плечами.       — Послушай, — заторопилась Ира. — Я хотела… поговорить.       — Говори, я слушаю.       Ира набрала воздуха, а потом набрала воздуха еще раз. Сказать, что ей было нелегко — значило бы ничего не сказать.       — Я ухожу от Нели, — выпалила она, решившись. — Больше не могу ей лгать.       Ольга внимательно смотрела на нее, ожидая продолжения и на какую-то секунду Ире стало по-настоящему страшно.       — Я хочу сказать… Играть на два фронта — это трудно, и нечестно. Поэтому я думаю, правильнее будет… В общем, что ты об этом думаешь?       Она ерзала на кресле, волновалась, а Ольга по-прежнему смотрела на нее сверху вниз своим чудесным, но таким холодным взглядом.       — А почему я должна об этом думать? — спросила она, наконец. — Меня это никак не касается.       Ира почувствовала удар. Ох, еще как почувствовала. Как будто ей изо всех сил зарядили под дых, а потом зарядили еще раз.       — То есть как… не касается? Мы же с тобой…       И тут Ольга засмеялась. Смеялась долго, с наслаждением — под растерянным взглядом раздавленной Иры.       — Деточка, — сказала она, отсмеявшись и присев на край стола, оказавшись таким образом чуть ниже, чуть ближе. — Если ты намереваешься бросить семью из-за меня — не стоит. Я не имею к этому никакого отношения. И на твоем месте я бы не стала бросать жену из-за прелестных, но одноразовых поебушек.       Это слово, это ужасное слово — даже оно в ее устах прозвучало до ужаса сексуальным. Сексуальным и рушащим все надежды разом.       — Значит, для тебя это всего лишь… — Ира не смогла этого произнести. Не смогла и все. Ее трясло от макушки до кончиков пальцев.       Ольга вздохнула и посмотрела на нее еще холоднее, чем прежде.       — Понимаешь, в чем все дело… — начала она, но замолкла, услышав за спиной:       — Госпожа Будина, зайдите ко мне на минуту.       Никогда в жизни Ира не была так рада появлению Ксюхи. Она по-прежнему ненавидела ее, по-прежнему не хотела ее видеть, но сейчас… сейчас…       Она, замерев, смотрела, как они удаляются — обе такие красивые, такие стильные, такие ледяные. И лишь когда они скрылись за дверью Ксюхиного кабинета, она, наконец, позволила себе разрыдаться. Forvard       — Не смей этого делать, — сказала Ксения, запирая за собой дверь кабинета и проходя на свое место — за большой дубовый стол.       — Что делать, милая? — Ольгина улыбка была похожа на оскал кобры, и вся она сейчас была словно змея.       — Ты знаешь, что. Не смей говорить ей, что использовала ее. Она этого не переживет.       — Да что ты? — засмеялась Ольга, устраиваясь в кресле напротив Ксениного стола. — Значит, тебе можно, а мне — нет?       — Она рассказала тебе, — не спросила, а скорее сказала Ксения. — Черт… Трепло несчастное.       — О, милая, она очень многое мне рассказала. Можно сказать, теперь я знаю о тебе практически все.       Ксения откинулась на спинку кресла и улыбнулась про себя. Ну, конечно, ты знаешь обо мне практически все… Как же. Ты знаешь только то, что знает Ирка. А она знает не так уж и много.       — Чего ты хочешь? — спросила она устало через секунду. — Давай без игр сейчас, ладно? У меня на них сил нет.       Ольга все же потянула время, театрально покачивая ногой и загадочно улыбаясь.       — Ты знаешь, чего я хочу, — сказала она.       Ксения пожала плечами.       — Если ты выиграешь, то оставишь меня в системе, — подчиняясь, добавила Ольга. — На хорошей должности и с хорошими перспективами.       Удивительно. Ксения думала, что она попросит другое.       — А если проиграю? — хмыкнула она.       — А если проиграешь… — Ольга потянулась, как пантера, и одним движением оказалась у Ксениного стола. Нагнулась, заглядывая в глаза, и покачала головой. — Нет, милая, ты не проиграешь. Ты не можешь позволить себе проиграть. Forvard       Совещание началось как обычно: все заняли свои места за овальным столом, расположили перед собой папки с бумагами и мобильные, переглядывались, обменивались короткими репликами. Когда Ксения вошла в переговорную, все были уже на месте — не занятым осталось только одно место: во главе стола. Она прошла к креслу, и медленно обвела взглядом собравшихся.       Игорь Александрович. Сидит, вальяжно раскинувшись, поигрывает дорогой зажигалкой, галстук распустил — делает вид, что ничего слишком важного не происходит и все присутствующие могут расслабиться.       Будина. Рядом с ним. Прямая спина, вытянутая ровно шея, аккуратная прическа. И взгляд — взгляд, направленный прямиком на Ксению, взгляд, полный желания и намеков.       Ирка. Сжалась вся, старается быть как можно незаметнее, и села далеко от Будиной — правильно, молодец, девочка. Ты переживешь это, и просто будешь жить дальше. Я не позволю ей причинить тебе боль.       Михаил Игнатьевич — старик уже, под семьдесят, а каким молодцом держится. Ходит — в пику всем — в джинсах и свитере, наголо бреет мощную голову, и пользуется копеечными ручками «Бик» и дешевым мобильным.       Остальные не в счет — мелкая сошка, не имеют никакого значения.       Ксения улыбнулась присутствующим, расправила полы пиджака и оперлась руками о стол.       — Господа и дамы, предлагаю начать. Stop. Play.       — Господа и дамы, предлагаю начать.       Господи, как же Ира ненавидела ее в этот момент! Как же хотелось схватить ее за ровные красивые волосы и изо всех сил припечатать ухоженным лощенным лицом прямо об стол — так, чтобы кровь брызнула, чтобы кости носа сломались, чтобы…       — Перед каждым из вас папка с отчетом об успехах компании за прошедший, — Ксюха улыбнулась одним уголком рта, — не слишком долгий период. Ознакомьтесь, пожалуйста.       Все послушно открыли тоненькие синие папочки и принялись читать, но только не Ира. Она во все глаза смотрела на Ксюху и удивлялась: как, господи, ну как она могла ее любить? Как могла столько лет своей жизни потратить вот на… это? Как?       — Ксения, может быть, ты огласишь повестку дня? — недовольно сказал Игорь Александрович, захлопывая папку. — Я не очень понимаю, в честь чего ты нас всех собрала.       — Я собрала вас здесь, чтобы представить вам нового участника проекта, нашего нового основного инвестора.       Ира ахнула — не смогла сдержаться. Ольга улыбалась, глядя на Ксению, а Игорь Александрович даже с лица спал. Был вальяжным, расслабленным, а стал вдруг похож на затаившуюся кобру.       — Какого инвестора? — спросил он, слегка заикаясь.       Ксюха снова улыбнулась, и нажала кнопку селектора.       Подумала, и отпустила. Улыбка сползла с ее лица, превратив его снова в отстраненную маску.       — Не будем устраивать цирк, — сказала она громко. — Новый инвестор Promo Media Group — это я. Вчера мы закончили оформление всех формальностей, первый транш уже отправлен на счет компании, а я с сегодняшнего дня владею опционом в размере тридцати процентов.       В переговорной воцарилась тишина. Слышно было даже, как шумит в соседнем кабинете принтер и как скрипит под пальцами Михаила Игнатьевича ручка. Будина слегка приподняла ладони, словно собираясь зааплодировать и опустила их на стол, но взгляд, ее взгляд, направленный на Ксюху — черт бы ее побрал! — говорил о многом.       — Какое ты имела право? — заговорил, наконец, Игорь Александрович, приподнимаясь на стуле. — Без согласования с советом директоров, без утверждения акционерами…       В ответ Ксения достала из портфеля еще одну папку, потолще, и кинула на стол. Папка проехалась прямиком до Игоря Александровича и остановилась.       — Советую вам внимательнее ознакомиться с уставом компании, — холодно сказала она. — Особенно обратите внимание на разделы семь и восемь.       Он лихорадочно принялся листать бумаги и с каждой секундой шея его багровела и багровела. Наконец он захлопнул папку и с силой швырнул ее в Ксению.       — Как ты посмела? — рявкнул во весь голос, но ему не дали закончить.       — Игорь, — голос Михаила Игнатьевича прозвучал очень тихо. — Охолонись.       И снова настала тишина. Ира поняла, что Ксюха победила. В очередной раз. Снова. Она получила то, что хотела. Forvard       — Ну, а потом? А потом?       — А потом Игнатьевич просто размазал его по стенке, я слышала, как он орал через дверь. Конечно, они не ожидали такого поворота. Да и откуда бы им представить, что я смогу найти ТАКИЕ деньги?       — Всякое бывает в жизни. Может, ты клад нашла!       Они захохотали, совершенно не стесняясь людей вокруг и снующих поблизости официантов. Ксения протянула руку и торжественно приподняла чашку с чаем.       — За победу, — провозгласила она.       — За победу, — кивнул Кирилл и тоже поднял чашку.       Ксения сделала глоток и поковыряла вареные овощи в тарелке.       — Так что я снова на коне, — сказала, отламывая кусочек брокколи. — Александрович в трауре, Ирка в шоке, а Игнатьевич пожал мне руку и пожелал успехов.       — А Ирка почему в трауре?       — Потому что она озадачена идеей мне отомстить, — пожала плечами Ксения. — И, видимо, надеялась, что моя голова полетит с плеч сегодня…       Сказала и осеклась. Дальше будет вопрос, на который она не готова отвечать. Мозг заработал лихорадочно в поисках решения и правильного ответа.       — За что отомстить?       Этой секунды хватило. Ксения улыбнулась и пожала плечами.       — За прошлое. Я не всегда поступала хорошо по отношению к ней. Думаю, она решила, что пора платить по счетам.       Кирилла этот ответ, по-видимому, удовлетворил.       — Ладно, — сказал он, — осталось решить второй вопрос.       Ксения вздрогнула.       — Я говорил с матерью…       — Остановись, — попросила она, глядя на него исподлобья. — Я не…       — Ты не готова, не хочешь, не можешь, — перебил Кирилл. — Я задолбался это слушать. Короче. Я говорил с матерью. Она реально хочет уйти.       И мир содрогнулся. Ксении показалось на секунду, что прогнулись внутрь бокалы, стоящие на накрытом скатертью столе, что тарелки вывернулись наизнанку, а вилки скрутились в клубок.       — Это она тебе сказала?       — Да.       Вот так просто. Так просто и так глупо. Одно маленькое нелепое «да» и заканчивается жизнь, жизнь длинною в долгие пятнадцать лет — или больше? Больше, наверняка больше, но как же тяжело сейчас вспоминать об этом, думать, считать. Как же хочется спрятаться куда-нибудь далеко-далеко, и просто завыть — как воет собака, потерявшая в одну секунду дом, хозяина, дружбу, и смысл. Да, смысл. В этом и было все дело. В эту маленькую секунду, от этого маленького «да», Ксения потеряла смысл.       — Мне надо все узнать про этого Федора, — сказала она сквозь зубы, еле-еле выговаривая слова. Кирилл посмотрел на нее с изумлением.       — Зачем?       — Затем.       Бабахнула сумка, которую Ксения слишком быстро дернула за ремень, стаскивая со спинки стула. Сверкнули глаза — зеленые, с каким-то мистическим оттенком. И Кирилл понял, что дальше она пойдет сама. Он был рядом, пока нужен, но дальше… Дальше все будет по-старому. И ему вдруг до дрожи захотелось, чтобы по-старому не было.       — Ксюха, — сказал он, хватая ее за руку. — Остановись.       Она сверкнула глазами ему навстречу.       — Остановись, я сказал.       Они стояли вплотную друг к другу, его дыхание шевелило пушок на ее щеках, а ее запах наполнял его ноздри. Он был выше, и она смотрела снизу вверх, а он… Он не мог оторваться от ее глаз, от ее губ, от тепла ее кожи, зажатой в тисках его рук.       — Чего хочешь ты? — прохрипел он через силу. — Ты, а не мать. Чего ты хочешь?       Он чувствовал ее дрожь, ее трясло от макушки до пяток, и вся она была такая слабая, такая беззащитная, словно это и не она вовсе.       — Я хочу еще год, — он скорее догадался, что она сказала, чем услышал, и с ужасом увидел, как влажнеют ее глаза. — Я хочу год, в котором я проведу с ней рядом каждый день, каждую минуту. А потом… Потом я отпущу ее. И больше никогда… Никогда…       Слезы лились из ее глаз, рассыпаясь потоками по пунцовым щекам, но взгляд она не отводила, и в этих зеленых, черт бы их побрал на всю оставшуюся жизнь, зеленых глазах, Кирилл видел все, что не замечал до этого: боль, ужас, смирение, страх. И любовь. Любовь, которая по капле разливалась вместе со слезами, любовь, которой всегда было слишком много, и которую всегда было некуда деть.       — Иди, — сказал он, отпуская ее руку, — Иди и скажи матери, что тебе нужен год.       — Нет.       — Иди! — заорал он, не обращая внимания на удивленные взгляды вокруг. Заорал, и понял, что плачет тоже. — Иди и попроси у нее что-то для себя! И не смей мне говорить, что ты этого не заслужила! Ты заслужила все самое хорошее в этом мире, и она даст тебе этот год! Слышишь? Даст!       Он увидел, как дрогнула Ксения, увидел сомнение в ее глазах, и надавил еще:       — Да иди же ты!       Она дернулась всем телом, посмотрела на него молча, и побежала к выходу, волоча за собой на ремне красивую сумку. А Кирилл проводил ее взглядом, обернулся, оперся руками об стол, и закрыл глаза. Forvard. Play.       Дверь в квартиру оказалась открытой. Ксения вошла внутрь и бросила на пол сумку, а следом за ней — пальто и сапоги. В носках прошла в кухню — шатаясь, держась за стены. Ее тошнило так, будто все внутренности разом решили изменить место жительства и вылезти наружу.       Ася была там: сидела на стуле у окна, потупив взгляд, и, кажется, плакала. Она никак не отреагировала на Ксенино появление — не заметила даже. И Ксения подошла, села на пол у ее ног, и обняла колени.       Свет в кухне был выключен и казалось, что их обеих забрал в свои объятия теплый и тихий полумрак, в котором можно не думать, можно ничего не решать, и можно просто посидеть вот так — тихонько, вдвоем.       Ксения прижалась щекой к Асиной ноге и закрыла глаза.       — Когда-то я бы полжизни не пожалела за то, чтобы один раз посидеть так с тобой, — сказала она, и от ее слов Ася словно проснулась. Протянула руку, запустила пальцы в Ксенины волосы. Погладила легонько.       — А теперь?       Ксения усмехнулась и плотнее прижалась к ее ногам.       — И теперь.       Тикали настенные часы, доносился из-за стеклопакета шум улицы, но громче всего звучало Асино дыхание — нервное, прерывистое, жаркое.       — Я хочу… — начала Ксения, и запнулась.       Это звучало так странно, и так непривычно. «Я хочу». Нет, не я, а ты, и для тебя, и ради тебя… А тут вдруг «Я», и продолжать стало совершенно невыносимо.       Асина ладонь легла ей на подбородок и потянула наверх, заставляя запрокинуть голову и заглянуть в глаза.       — Чего ты хочешь, Ксюшка?       — Я…       У нее пересохло в горле, насмерть, до засухи, до невозможности разомкнуть непослушные губы. И где-то внутри зазвучало Женькино знакомое: «Если идешь — иди до конца». И она закончила:       — Я хочу еще год.       Ася молча смотрела на нее сверху вниз.       — Я хочу, чтобы ты осталась еще на год. Не потому что должна, а потому что…       — Потому что ты просишь меня об этом, — сказала Ася.       — Да.       И застыла в ожидании.       Карие, такие глубокие, такие любимые глаза, смотрели пристально и строго. И в этих глазах была целая вселенная, целая огромная, бесконечная жизнь. Жизнь, от которой ей достался всего лишь краешек, а все остальное достанется кому-то другому.       Ася зашевелилась, и Ксения испуганно отпрянула. Она увидела, как опускается ниже Асино лицо, как приближаются к щеке теплые губы. Ее запах окутал все вокруг, залил собой пространство, ощущение, время.       — Я люблю тебя, — услышала она тихое, и следом за ним громче. — Я люблю тебя.       Ее лицо исказилось гримасой, а щеки, подбородок, лоб, вся кожа горела, горела от того, как близко оказалась Ася, и ее запах, и ее цвет, и ее вкус. Асины руки легли на ее плечи и обняли легко, едва касаясь, ладони зарылись в волосы, а губы коснулись наконец горящей кожи.       — Я люблю тебя, Ксюшка, — еще громче, еще сильнее, еще острее, хотя куда уж острее, если и так ни одной мышцы невозможно собрать, все они расплавились, расползлись куда-то, растеклись по полу.       Ксения мотала головой туда-сюда, подставляя Асиным губам то щеки, то подбородок, то еще что-то из ее ставшего вдруг единым целым лица. Она пила этот волшебный запах и не могла им напиться. Она пыталась открыть глаза, но веки словно придавило вниз сладкой истомой, и они наливались, наливались, тяжелели и тяжелели, пока даже щелочки не осталось между ними и внешним миром.       И в одну из этих бесконечных секунд Ксения поняла, что еще немного — и она просто потеряет сознание. Умрет прямо здесь, на теплом кухонном полу, не от разрыва сердца, не от избытка чувств, а просто умрет, потому что волшебнее того, что происходило с ней прямо сейчас, уже никогда ничего не будет, а раз так — зачем тогда идти дальше? Если можно просто закрыть глаза и умереть от бесконечного, невообразимо волшебного, счастья.       — Ася!       Ксения распахнула глаза, схватила ладонями Асины щеки, и приоткрыла губы.       — Я люблю тебя. И этот год… Клянусь тебе, мы запомним его как лучшее, что было в нашей жизни. Мы уедем к океану, на месяц, на два — как захотим. Я покажу тебе закат, я покажу тебе волны и… силу. А потом… А потом я отпущу тебя. Отпущу. Навсегда.       И дрогнули Асины губы, и хлынули слезы — одни на двоих, смешивающиеся, стекающиеся в одно, и связывающие их навечно. Навсегда.