PLAY

Stop.Forward. Play. Back. Back. Play.       На полу валялись уже две пустые бутылки, а жестяная банка из-под кофе наполовину заполнилась сигаретами. Но не было конца-края этой сумасшедшей ночи – полной откровения, боли и неизведанной ранее близости.       Ксюха сидела на полу, прижавшись спиной к стене, курила очередную сигарету, держась одной рукой за Ирино бедро. Она не видела ее лица и была благодарна ей за это.       — Столько лет… Столько проклЯтых или прОклятых лет – уже и не понять, как будет правильнее. Понимаешь, я даже не помню того времени, когда бы ее не было. У меня все детские воспоминания начинаются с нее, все остальное – только размыто, тускло, редкими всплесками.       — Но ты пыталась?       — Я пыталась. Пыталась вырвать эту любовь из сердца, иногда – вместе сердцем, даже не передать, сколько раз я пыталась. Но раз за разом я снова возвращаюсь туда, где была она, где светило солнце, и где мне было четырнадцать лет. Наверное, только тогда я и умела любить.       — Неужели никого после нее?       Ксюха сжала зубы.       — А никакого «после» не было. Я влюблялась, конечно. В тебя, в Леку. Но Анастасия Павловна… Это просто другое, понимаешь? Я даже не уверена, любовь ли это – возможно, я просто сошла с ума когда-то, и тащу в себе это безумие, возводя его в ранг великого чувства. Но…       — Но сути дела это не меняет.       Ирка вдруг повернулась и прижалась к Ксюхе.       — Бедная ты моя… — прошептала она. – И все это время ты таскала это в себе? Никто не знал?       — Ну почему никто, — Ксюхины губы скривились в ухмылке – злой, напряженной. — Знал Джон. Он знал с самого начала. Но он всегда относился к этому так, будто это детская игра, какая-то нелепица, на которую даже внимания обращать не стоит. Знал отец.       — Отец? – Ира нахмурилась. – И?       Ухмылка стала яростной.       — Он сказал, что не приемлет недостойной любви. И что разочарован во мне.       — И все?       — Да нет, он много чего говорил, но все сводилось к тому, что каждый человек имеет право выбора, даже когда дело касается чувств. И он довольно детально объяснил мне, почему мой выбор – недостойный.       Ира кивнула задумчиво.       — Теперь я многое понимаю. Если бы ты рассказала мне тогда…       — А что я могла рассказать? Думаешь, я что-то тогда понимала? Когда меня отправили в этот чертов институт, для меня это был словно конец света: я знала, что больше не смогу ее видеть, не смогу ее слышать, вообще ничего не смогу. Это было на пять лет, Ирка! На пять чертовых лет. Я понимала тогда только одно: я никогда ее больше не увижу.       — Погоди, но ты же пыталась?...       — Что пыталась? – Ксюха сморщила лоб и вдруг поняла. – Сказать ей? В этом не было смысла.       — Почему?       — Во-первых, она прекрасно все знала. Во-вторых, этот разговор имел бы смысл, если бы мне от нее что-то было нужно. Но мне не было! В этой любви никогда не было ничего эротического, пошлого – только восхищение, только сумасшедшее ощущение наличия смысла в этом мире.       На Ирином лице она разглядела удивление.       — Я расскажу тебе одну историю из моего детства. Мы сдавали устный зачет по физике и толпились в коридоре в ожидании, когда нас вызовут. Это было на том же этаже, что и ее кабинет. И я не листала книжку, не волновалась – я смотрела на этот коридор и ждала. И те семь секунд, которые понадобились ей, чтобы пройти мимо, были одними из самых счастливых в моей жизни. Она шла так медленно и улыбалась чему-то своему, и у нее так забавно были сложены пальцы – мизинец и безымянный прижаты друг к другу. А потом она посмотрела на меня, и я сказала: «Здравствуйте, Анастасия Павловна». А она сказала: «Здравствуй, Ксюшка». И пошла дальше.       — И все?       — Да. И это было счастье. В ее шагах, в ее сложенных пальцах, в ее голосе. Да что там… В выходные я приезжала на велосипеде к ее дому и просто сидела на бордюре или на скамейке напротив ее подъезда. Она не вышла ни разу. Но каждую секунду этого сидения я тоже испытывала счастье.       — Но я не понимаю, — Ира положила ладонь на Ксюхину щеку. — Если все это до сих пор так, почему ты не вернулась в Краснодар после института? Почему не добивалась ее?       — Добивалась? — удивилась Ксюха. — О чем ты? Я только в этом году окончательно поняла, что я лесбиянка, но она-то – точно нет. Да и потом, очень многое произошло в последние годы моей учебы в этой школе. Слишком многое для того, чтобы вернуться.       — О чем ты? Ксюха помолчала, погруженная в себя.       — Я видела ее после школы один раз. Единственный раз. В этом году.       — Перед тем как приехать в Москву?       — Да.       Она снова замолчала и Ира спросила:       — И что произошло?       — Короткий разговор. Она спросила, как мои дела. Я сказала, что вернулась в Краснодар. Она сказала, что я вряд ли найду там то, что ищу. И я уехала.       Сигареты кончились. Ира поковырялась в банке и достала приличный на вид окурок. Закурила, даже не обратив внимания на пепел на фильтре.       — Поразительно все это, — пробормотала она, — совсем с тобой не вяжется… В универе мне казалось, что ты всю жизнь была пай-девочкой, такой папино-маминой дочкой с бантом на волосах.       Ксюха засмеялась и отобрала у Иры окурок.       — Анастасия Павловна с тобой бы поспорила. И еще как.       — В смысле?       — Я не была такой всю жизнь. Я такой себя сделала. Back Back Back Back. Back. Back.       — Девятый «А», здравствуйте.       Анастасия Павловна вошла в кабинет, едва прогремел последний звук школьного звонка. Ксюша с Мишкой переглянулись: вопреки ожиданию, учительница не выглядела взволнованной. Как обычно одета — в черные брюки и светлую блузку, волосы уложены в узел на затылке, на плече – огромная дамская сумка, которую она немедленно положила на стол и достала оттуда журнал и несколько книг.       — Садитесь.       Они снова переглянулись: голос тоже звучал как обычно. Ксюша потерла кончик носа большим пальцем и поправила съехавший с плеча черный фартук. Может, она просто еще не видела? Сразу пошла на урок, не заходя в кабинет?       — На прошлом занятии мы знакомились с еще одним творением великого русского писателя Александра Пушкина — «Евгением Онегиным». Я давала задание подготовить к этому уроку устный ответ о своих личных впечатлениях от книги. Кто готов?       Она сидела за столом, не отводя взгляда от открытого журнала, а Ксюша не отводила взгляда от нее. Не успев сообразить что делает, она подняла руку.       Анастасия Павловна посмотрела на нее и едва заметно вздохнула.       — Ковальская, прошу к доске.       Голос ее звучал устало и как-то потеряно и Ксюше вдруг стало очень страшно. Может, не стоило ничего устраивать?       Она вышла к доске, повернулась лицом к классу и отыскала на соседних партах Мишкину и Николину физиономии. Стало легче.       — Ксения, мы слушаем.       Значит, все-таки видела. Раз «Ксения», значит точно видела. Ну и черт с ней.       — Роман «Евгений Онегин» я прочитала еще в прошлом году. Этим летом прочитала снова, но впечатление мое о нем ни капли не изменилось.       Она покосилась на Анастасию Павловну, но та снова уткнулась в журнал и, казалось, совсем не слушала. Ксюша разозлилась.       — Я читала его с удовольствием, потому что роман написан очень красивым языком: это как музыку слушать без слов. Но если начать вслушиваться в слова, в смысл, то все сводится к истории о двух основных страдальцах и двух второстепенных. У меня все.       Класс замер в молчании: все уже привыкли к подобным выступлениям и ожидали, что будет дальше. Ксюша снова поправила фартук и посмотрела на Анастасию Павловну. Теперь та наконец подняла взгляд.       — О чем ты говоришь, Ковальская? Поясни.       — Пожалуйста. Татьяна, начитанная французскими романами о неземной любви, встречает Онегина, за пару дней придумывает себе такую же неземную любовь, радостно погружается в страдания, пишет письмо с признаниями, ее отвергают и она снова погружается в страдания. Далее она выходит замуж непонятно за кого в расчете еще немного пострадать, отвергает Онегина и страдает снова.       Она говорила быстро и сердце ее прыгало туда-сюда по грудной клетке.       — Теперь Онегин. Столичная жизнь – страдает. Приезжает в глушь – опять страдает: скучно, пусто, нет смысла. От Татьяны письмо получил – страдает. Влезает в конфликт с Ленским на пустом месте – снова страдает. Убивает Ленского – страдает. И так далее. Придумывает себе любовь к Татьяне, его отвергают – и… — Ксюша сделала театральную паузу: — Он снова страдает. Одни бесконечные страдания и больше ничего.       Класс слушал, раскрыв рты. Анастасия Павловна, кажется, тоже.       — Если говорить о моем личном отношении к прочитанному: страдальцев не переношу и восхищаться ими не умею. Более того, я не верю в любовь, которая не испытана временем. Вчера я люблю Юру Шатунова из «Ласкового мая», сегодня – Льва Лещенко, а завтра еще кого-то. Это любовь? Нет. Всего лишь повод пострадать.       — Ксения, а ты не путаешь любовь и постоянство? – прервала ее Анастасия Павловна.       — Нет, не путаю, — покачала головой. — Когда женщина беременеет, нужно 9 месяцев, чтобы понять, какой пол будет у ребенка. Почему же на определение «любовь или не любовь» у Татьяны ушло всего несколько дней? Разве это не так же важно?       — Подожди, но ведь к концу романа прошло уже довольно много времени и Татьяна понимает, что все еще любит Онегина. Если следовать твоей логике, то это та же проверка временем.       — Нет, Анастасия Павловна. Любовь приносит счастье и радость. А страдать несколько лет по объекту любви, чтобы потом послать его к черту – это не проверка временем, а мазохизм.       — Ковальская! – Анастасия Павловна вскочила на ноги. – Выбирай выражения!       Но Ксюше было уже все равно. Ее несло.       — А вот эта ерунда «Я другому отдана и буду век ему верна»? Мало того, что сама всю жизнь страдать собирается, так и мужу планирует жизнь испортить: принесу, мол, себя в жертву – ладно, допустим, ее жизнь – пусть как знает. А мужик при чем? Может, она отнимает у него шанс встретить женщину, которая правда будет его любить и с которой он будет счастлив?       — Ковальская! – на лице Анастасии Павловны уже была не злость, а гнев. – Я сказала: выбирай выражения! Миллионы советских семей живут в браке и это осознанный выбор. В конце концов, помимо любви существует чувство долга, ответственность и порядочность!       — Херня вся эта ваша порядочность, — по слогам произнесла Ксюша с удовольствием наблюдая как лицо Анастасии Павловны бледнеет. — Хер-ня. Порядочно – это когда есть мужество признаться мужу, что ты его больше не любишь. А врать ему десятилетиями и делать вид, что все в порядке – это не порядочность, это трусость и тот самый мазохизм!       Сотникова изо всех сил стукнула книгой по столу. Класс шумел: все говорили хором, переглядывались, Мишка даже над партой привстал.       — Немедленно к директору! – тихо сказала Анастасия Павловна ухмыляющейся Ксении. – Немедленно!       — Вы просили мое мнение о книге, — выпалила Ксюша ей в лицо. — Я вам его озвучила. И кто сказал, что мое мнение всегда должно совпадать с вашим?       — К директору, Ковальская! Сейчас же!       Анастасия Павловна схватила ее за плечо и вытолкала из класса. Кабинет директора был на третьем этаже, но они почему-то пошли не к лестнице, а налево. Ксюша плохо соображала: от ощущения ладони Анастасии Павловны, лежащей на ее плече, все тело наливалось горячим восторгом, и этот восторг затуманивал мозг и зрение. Очнулась она только когда ее втолкнули в кабинет.       Ксюша не спрашивая разрешения присела на стул. Здесь она была впервые.       Симпатично. Два стола, шесть стульев. Полки вдоль стен, плотно заставленные разными книгами. Гитара в углу – простенькая старая шестиструнка. На шкафу – пионерский горн, барабан и куча старых папье-маше.       — Оксана, обрати на меня внимание, пожалуйста, — суровым голосом приказала Анастасия Павловна, усаживаясь за стол спиной к окну. На её лице можно было прочесть целую гамму эмоций: от гнева до отвращения.       — Меня зовут Ксения, — ответила Ксюша и фалангой большого пальца почесала нос.       — Хорошо. Ксения. У меня к тебе два вопроса: первое – как ты смеешь так вести себя на уроке, и второе — объясни мне, пожалуйста, что это такое?       Значит, увидела. Черт. Если бы раньше догадаться – возможно, Ксюша и не стала бы устраивать весь этот балаган. Она вздохнула и посмотрела, как Анастасия Павловна двумя пальцами поднимает злополучный листок и трясет им в воздухе.       — Повторяю вопрос: что это такое?       — Не знаю, — пожала плечами Ксюша. — Мне отсюда не видно.       — Перестань паясничать! – возмутилась Анастасия Павловна. – Ты что, не понимаешь, что это уже не шутки?       — Что тут понимать? – хмыкнула Ксюша. – Моя фамилия – Ковальская, а не Орлиный глаз. Откуда я знаю, что у вас там за бумажка.       Анастасия Павловна сделала два глубоких вдоха и попыталась успокоиться. На её висках выступила испарина, а на щеках – румянец.       — Подойди и посмотри, — сказала она, протягивая листок. Ксюша послушно поднялась со стула, сделала несколько шагов и глядя учительнице в глаза, застыла в молчании.       — Я снова задаю тебе вопрос. Что это? – отчеканила Анастасия Павловна, с трудом выдерживая взгляд ярко-зеленых пронзительных глаз девочки.       — Стихи, — вкрадчиво ответила Ксюша, ни на секунду не прерывая зрительный контакт. — А что? Вам не понравилось?       — Ковальская! — она стукнула ладонью по столу и вскочила на ноги. – Что ты себе позволяешь? Мало того, что ты – проклятие всей нашей школы, так теперь еще и это!       — А что тут такого? – прищурилась Ксюша. Она не пошевелила ни единым мускулом – стояла расслабленная, засунув руки за пояс фартука. – Если вам не понравился стих – выкиньте и забудьте.       — То, что здесь написано – аморально! — было видно, что Анастасия Павловна пытается успокоиться. — Ксения, присядь, пожалуйста. Я понимаю, что тебе всего пятнадцать и многие вещи в силу своего возраста ты пока понять не можешь. То, о чём ты написала вот в этом… это уголовно наказуемо.       — Что уголовно наказуемо? – Ксюша вытаращила глаза и скривила лицо в ехидной гримасе.       — Вот это, — растерялась Анастасия Павловна. Листок в её руках дергался крупной дрожью. — Я хочу сказать, что ты сейчас находишься в поре полового созревания, и можешь спутать уважение к преподавателю с чем-то более…       — Дайте сюда, — перебила Ксюша. Она рывком выхватила листок, аккуратно сложила его в четыре раза и засунула за пояс фартука. — Если хотите – можете вызвать моих родителей и поговорить с ними на эту тему. А я пошла на урок.       — Ковальская, стой! – повысила голос Анастасия Павловна, но Ксюша окрик проигнорировала. Она молча распахнула дверь и вышла из кабинета.       В школе шел четвертый урок, в коридоре никого не было. Ксюша спокойно дошла до туалета, вынула листок со стихами и медленно порвала его на клочки. На её глазах выступили слёзы, а к горлу подступил противный комок. Но тут же что-то внутри изменилось. Ксюша вспомнила, как целых семь минут находилась рядом с Анастасией Павловной, как смотрела в её глаза, как чувствовала запах, её потрясающий, удивительный запах. Только ради этих минут стоило провернуть авантюру со стихами. Forward Forward Forward Play       Самое последнее, чего Ксении хотелось бы в эту неделю, было разговором с Ирой. И она откладывала его день ото дня, находила сотни причин для этого и тихо ненавидела сама себя. Но в один из понедельников, когда она сидела утром на офисной кухне и придумывала сто первую причину, Ира пришла сама.       Молча села напротив, потерла щеки, спрятала глаза. Ксения молчала. Ей по-прежнему не хотелось начинать этот разговор, продолжать его и даже заканчивать. Они с Асей собирались сегодня в театр и все мысли Ксении были о том, как они будут добрых три часа сидеть рядом, держась за руки и прикрывая глаза от удовольствия.       — Ксюха.       Ксения вздрогнула и посмотрела на Иру. Та глядела на нее исподлобья, губы сжатые — вот-вот заплачет.       — Ксюха… Что мне делать?       Вздохнула. Сделала глоток чая. Снова вздохнула.       — О чем ты, Левицкая? — Ксения нарочно назвала ее по фамилии Нели, как делала всегда, когда хотела подчеркнуть серьезность их отношений.       И это сработало: в Иркиных глазах появилось хоть что-то, кроме тоски и боли.       — После этого совещания все пошло к чертовой матери, — сказала она. — Ольга со мной не разговаривает, даже не смотрит. Неля плачет ночами в ванной, думает, что я не слышу. И ты… И ты перестала быть мне другом. Что мне делать?       На секунду Ксении стало ее очень жалко.       — Ирка, — проговорила она, вздыхая. — Тебе не надо ничего делать.       Вскинулась, возмущенная:       — Как?       — Так. Ольга не про тебя и не для тебя, и ты сама это знаешь. Иди домой, к жене и сыну и восстанавливай свою почти похеренную жизнь. А что касается дружбы… Я по-прежнему твой друг.       — Как так? — растерялась Ира. — Я же тебя…       — Ненавидела? — перебила Ксения, с трудом пряча усмешку. — Ты и раньше меня ненавидела, и не единожды. И я тебя тоже. И что? Если ты считаешь, что злость и ненависть — преграда для дружбы, то приняла за дружбу что-то совершенно другое.       Ира опустила глаза, побарабанила пальцами по столу.       — Идеальная Ковальская, — пробормотала она, — ну, конечно. А с Ольгой ты такая же идеальная? Или так и продолжаешь изменять с ней своей драгоценной Асе?       Усмешка все-таки появилась на Ксенином лице — не смогла удержать.       — Дура ты, Ирка.       — А по-моему, дура — ты. Она использовала меня, чтобы влезть в твою постель, — Ксения удивилась такой проницательности, но вида не подала, — а теперь использует тебя.       — Чтобы вернуться в твою?       Не надо было так, ой, не надо, но Ксения разозлилась уже всерьез.       — Без иллюзий, Ирка, — добавила она жестко. — Будина идет по трупам и через твой она уже перешагнула. А вот перешагнуть через мой у нее кишка тонка, и мы обе это прекрасно знаем.       — Да? — Засмеялась Ира. — Именно поэтому ты ее повысила, сделала своим замом и посадила в отдельный кабинет? Или просто чтобы было удобнее ее трахать?       — Трахать я ее могла бы и в своем, — парировала Ксения, — для этого второй кабинет не нужен. А объяснять тебе мотивы своих поступков я не хочу и не буду.       Помолчали, опустив глаза. Каждая по-своему тяготилась этим разговором и каждая понимала, что несмотря на Ксенины слова о дружбе, так, как было раньше — уже не будет.       — Ирка, — Ксения первая прервала молчание, — тебе же неважно, трахаю я ее или нет. Тебе важно то, что тебя она больше не хочет.       Ира вздрогнула, по глаз не подняла.       — И ты лелеешь свои комплексы, достала их наружу все до единого, и думаешь о том, что ты сделала не так, почему ты какая-то не такая, и вся прочая чушь. Так?       Не дождалась ответа и продолжила:       — Так. Ты пришла за советом? Вот тебе мой совет: переступи и живи дальше. От того, спит с тобой Ольга или нет, ты не стала лучше или хуже, ты осталась ровно такой, какой была. Хочешь общаться с ней дальше — начни общаться, но без иллюзий. И прекрати опираться на тех, кто этого недостоин. Иди в семью, иди к друзьям, иди к тем, кто тебя правда любит. Там ты найдешь то, что ищешь.       — Знаешь, Ковальская, — Ира поднялась из-за стола и посмотрела на Ксению сверху вниз, — ты очень умная, конечно. Но иногда такая дура.       И молча вышла из кухни. STOP. FORWARD. STOP. PLAY.       Все стало происходить вдруг очень быстро. Не успели оглянуться, а уже наступила весна, и за ней — лето. Полгода из отпущенного целого пролетели словно несколько дней и с каждым новым часом Ксения все острее ощущала, что осталось всего половина. Всего.       В мае Кирилл привез в дом свою девушку.       — Ты ее любишь? — спросила Ксения в первый же вечер, вытащив его на балкон.       — Люблю, — ответил Кирилл. — Не так, как ты любишь мать, но в последнее время мне все чаще кажется, что земная любовь как-то правильнее. В ней меньше боли.       Ася выбор сына одобрила целиком и полностью — да она одобрила бы что угодно, лишь бы Кирилл подольше оставался таким — спокойным, приветливым, радостным.       Он вернулся в Питер, а они снова остались вдвоем.       Вечерами Ксения больше не задерживалась на работе, она спешила домой, чтобы взять Асю за руку и вести гулять то по Чистопрудному бульвару, то по саду Эрмитаж, а то и вовсе по заросшему, но немноголюдному зато Тропареву.       Они гуляли молча, изредка произнося ничего не значащие слова, смотрели друг на друга по очереди, избегая пересечься взглядами и снова мерили шагами дорожки и тропинки.       Больно было. Конечно, как же без этого? Но в отчаянии обреченности Ксения училась искать счастье. Искала — и находила. Иногда больше, иногда меньше, но счастье же не измеришь на ложки и сантиметры — оно либо есть, либо его нет, а уж сколько его — не так важно.       Каждый понедельник, сидя на приеме у Вадима, она все больше молчала, разглядывая кончики своих ногтей, а если и говорила, то медленно, неторопливо и скучно.       — Капля за каплей уходит время. Я никогда в своей жизни не была настолько осознанной, знаете? Я чувствую каждую секунду своей жизни, я проживаю их каждую.       — Вам бы хотелось остановить время? — интересовался Вадим, словно заразившись Ксениным настроением.       — Нет, — пожимала плечами та, — это ничего не изменило бы. Я уже ее потеряла. И этот год — он словно прощание, долгое и трудное прощание, после которого…       — Что?       Она не произносила этого слова вслух, но ответ читался в ее полных тоски и спокойствия глазах.       — Я не умею жить по-другому, — вслух говорила она. — И мне придется учиться. Но я не знаю, как. Что это такое — жить без Аси? Что это такое — быть без нее? Дышать, говорить, ходить. Как это? Я не помню. Я знала когда-то, но забыла. И скоро мне придется вспомнить.       — Почему вы не пытаетесь ее остановить?       — Остановить? — удивленно смотрела Ксения. — Зачем?       — Чтобы не учиться без нее жить, например.       — Ценой ее свободы и счастья? — смех ее был искренним и громким. — Вы что? Так я не умею тоже.       — Но она уходит ценой вашего.       — Пусть. Не так уж велика цена.       Не слишком помогали эти долгие и медленные разговоры, не приносили ничего нового, но каждую неделю Ксения аккуратно приезжала на терапию и снова молчала, и снова лениво и отстраненно отвечала на вопросы.       Только на работе иногда становилась прежней. Когда захлестывали со всех сторон дела, когда блокнот Инги разбухал от записей, когда десятки людей ждали указаний, ошибались, переделывали, ждали одобрения и надеялись на успех, Ксения словно наполнялась энергией, летала по офису, решала вопросы, и отключалась от собственных мыслей.       А потом наступал вечер, и все начиналось снова… STOP. PLAY. — Мне кажется, у нее депрессия, — сказал Кирилл, поворачиваясь на кровати, чтобы видеть лицо Окси. — Но она сама никогда это не признает.       Окси отреагировала живо — натянула на грудь простыню, давая понять, что готова перейти от любовных игр к серьезным разговорам и слегка отодвинулась.       — С чего ты взял?       — Ну, ты же видела все. Ходит как мертвая, улыбается мало, вся в себе.       — А она не всегда такая?       — Нет.       Он закрыл глаза и усмехнулся.       Нет, такой она была не всегда. STOP BACK       И тогда он ее ударил. Не смог больше терпеть насмешку на гладком холеном лице. Все его существо желало вмазать по этой самоуверенной физиономии, разбить в кровь, в сопли, чтобы губы ошметками, чтобы глаз не видно.       Попал по скуле кулаком, но она только отшатнулась и захохотала как сумасшедшая.       — Давай, ублюдок, — сверкнули зеленые глаза, — покажи мне, что ты можешь.       Он закричал и кинулся на нее уже всем телом, повалил на пол, подмял под себя, не в силах слышать больше этот смех, этот мерзкий дьявольский смех.       А в следующую секунду пришла боль. STOP FORWARD       — Я не понимаю, — секунду спустя сказала Окси, — ты так ее ненавидел, а теперь так беспокоишься.       Он хотел. Правда, он очень хотел бы объяснить. Но как объяснишь то, чего сам до конца еще не понял? Как объяснишь про пятнадцать лет, про то, как ждал и надеялся, про то, как получил то, что хотел, но не смог ничего с этим сделать? Тогда пришлось бы объяснять про Куприна, про утренние и вечерние пробежки, про карты… А это было то место, куда он даже сам не заглядывал, не говоря уж о том, чтобы кого-то туда пустить.       — Я хочу равновесия, — сказал Кирилл вслух и поцеловал Окси в покрытый капельками пота лоб, — устал воевать. Хочу, чтобы мать была счастлива, и Ксюха… И Ксюха тоже.       Он отвернулся, уткнулся носом в подушку. И почувствовал, как Окси тихо и нежно гладит его по спине.       В эту секунду он и правда ее любил. FORWARD       Когда совещание закончилось, Ксения зашла в свой кабинет и жестко хлопнула дверью. Она уже знала, что будет дальше. Знала с того момента как вышла из конференц-зала. И не ошиблась.       — Переживаешь? — спросила сидящая в кресле Ольга. Она рассматривала фотографию, заключенную в симпатичную рамочку.       — Да. Оль, извини, мне нужно домой собираться, — Ксения безо всякого стеснения расстегнула и скинула на стул пиджак и рубашку. Потянулась к шкафу за футболкой.       И снова она знала, что будет дальше. И снова не ошиблась.       Ольга обняла её со спины, нежными ладонями провела по животу и выше — по груди.       — Перестань, — не справилась Ксения с голосом, дрогнул, завибрировал.       — Ксюш, хватит, — Ольгино дыхание обожгло ухо, и проклятые соски напряглись под нежными поглаживаниями её пальцев. — Ну зачем ты так? Я ведь тебя ни к чему не принуждаю…       — Он сказал, что меня нужно завербовать? — холодно спросила Ксения и мысленно похвалила себя, почуяв, что руки остановились. — Как Ирку полгода назад?       — А ты умеешь быть суровой девочкой, — промурлыкала Ольга и ноготками пощекотала пушок на Ксюшином животе. Потом её пальцы взялись за застежку джинсов.       — Он не знает, Ксюш. Есть вещи, которых не в состоянии видеть даже он.       — Он настолько доверяет тебе? — Ксения судорожно вдохнула и накрыла своими ладонями Ольгины руки. Её бедра вопреки воле качнулись назад, прижимаясь к Ольгиным.       — Не думаю. Просто есть вещи, которые люди предпочитают не видеть.       — Ты уверена, что Ира думает так же?       Вот это был верный вопрос. Ольга остановилась и, похоже, задумалась. Это дало Ксении возможность выскользнуть из её объятий и натянув футболку присесть на стул. Ольга медленно повернулась.       — Я не понимаю тебя, Ксюша. Ты всегда делаешь вид, что против. Я подыгрываю, потому что понимаю, что тебе так проще. Но есть же предел…       — Это я тебя не понимаю, Оль. Зачем я тебе?       — Ты снова вынула наружу свои комплексы? — Ольга демонстративно отошла к столу и присела на его краешек. Юбка немножко задралась на бедрах, Ксения задержала дыхание и в очередной раз подумала — ну что в ней такого? Что? Что заставляет меня терять от неё голову и впадать в безумие?       — Ты дура, — усмехнулась Ольга. — Ты мне нравишься, очень. Но ты еще юная и наивная. Не умеешь отличать любовь от других чувств. Я не играю с тобой. Даже с Игорем играю, но с тобой — никогда. И прямо говорю тебе о своих желаниях. Иди домой, Ксюшенька. Иди и взрослей.       Она пошла к выходу, потом оглянулась, посмотрела на хмурую Ксению и добавила:       — Кстати, Ирка не раз спрашивала меня, было ли у нас с тобой что-нибудь после самого первого раза. Я сказала, что нет. Спи спокойно.       Ксения осталась стоять — растерянная и злая. FORWARD       Она очень старалась ехать аккуратно, но нога то и дело против воли давила на педаль газа. Черт бы побрал эту работу, эту Ольгу, и все, что происходит между ними.       Сначала совещание, на котором стало понятно, что запуск второго прототипа снова откладывается, затем неприятные комментарии Игоря по этому поводу, а потом и Ольга с ее правдой — странной, дурацкой, но все же хоть какой-то, наверное.       А ей-то казалось, что все устаканилось, успокоилось: Ирка вернулась в семью, пьет иногда кофе с Ольгой, но без накала уже. Сама Ксения периодически с ней спит, просто так — чтобы сбросить напряжение и не тащить его домой. И все довольны, все счастливы.       Вот только счастливым никто не был.       И Федор этот… Достал уже своими звонками, цветами и приглашениями на ужин. Ася, конечно, на ужин не ходит, но на звонки отвечает и цветы в мусор не выкидывает. И складывается ощущение, словно все вокруг просто выжидают, когда же кончится этот злосчастный и одновременно счастливый год, когда же пройдут его последние месяцы и жизнь перестанет быть искусственной, надуманной, и снова станет настоящей и свободной.       — Ты просто заигралась, — сказал ей Женя на днях по телефону, выслушав сбивчивые и непоследовательные объяснения. — Этот год не был нужен ни тебе, ни ей. Вы просто понадеялись, что благодаря ему вам будет легче расстаться. Не будет.       — Почему? — удивилась Ксения. — Ведь долгое прощание готовит к…       — К чему? Как можно подготовиться к смерти? Убедить себя, что это только врата, переход в другое состояние, и там тебе будет лучше? Да, это можно. А как приготовиться к тому, что в твоей жизни уже не будет того, ради чего ты жила? Как подготовиться к главной потере твоей жизни? Посмотри правде в глаза, детка — ты не умеешь без нее жить. Когда-то давно умела, но за столько лет этот навык окончательно утерян.       — Когда-то я думала, что и без тебя не смогу, — перебила Ксения. — Смогла же.       — Да, — согласился Женя. — Вот только ты знала, что когда-нибудь я вернусь, верно?       Ксения задумалась за несколько секунд и ответила — настолько честно, насколько могла:       — Нет. Тогда я была уверена, что ты ушел навсегда. Back Back       Он орал уже второй час, делая передышку только на то чтобы хлебнуть из стакана воды и в очередной раз гневно посмотреть на приткнувшуюся к батарее Ксюху.       — Ты идиотка! — кричал, размахивая руками. — Просто идиотка! Ты собираешься сломать жизнь человеку, который заслуживает всего самого хорошего в этом мире! И зачем? Всего лишь от того, что тебя загрызло собственное одиночество? А ты подумала о том, как ты будешь жить с этим потом? Сможешь ли выносить сама себя, зная, ЧТО ты сделала?       Он снова прервался и замолк, пытаясь отдышаться. Ксюха продолжала безучастно смотреть на него снизу вверх. Она не пыталась ответить, объяснить или как-то оправдаться: Женя был кругом прав, и она это понимала. Но было нечто недоступное его пониманию, нечто, чего он за все эти годы так и не разглядел в ней, и именно это нечто заставляло ее теперь поступать так, как она решила.       — Ты бьешь ее снова и снова, это будет уже третий раз. Третий раз, Ксень! Сколько же еще слез она должна пролить прежде чем ты остановишься?       Ксюха судорожно вздохнула. Он лупил по больному и знал это. Но в глазах его не было ни капли жалости.       — Кто знает, что будет завтра? — выпалила она. — Возможно, мы будем жить долго и счастливо, а, может, и нет. Откуда тебе знать?       — Я знаю тебя! И знаю, что это лишь очередная передышка, которая закончится так же, как заканчивались все предыдущие. Ты никого не щадишь, идешь по трупам, и то, что себя ты не способна щадить тоже, не делает тебя лучше.       — Для тебя это новость? — ледяным голосом спросила Ксюха, до боли упираясь локтями в ребра батареи. — Я думала, мы выяснили это еще много лет назад, и ты знаешь про меня больше, чем кто-либо еще в этом мире.       — Да, детка, все так. Но всему есть предел. И в твоем случае этот предел настал сейчас.       Женя присел на корточки и его глаза оказались на одном уровне с Ксюхиными. Прекрасные, глубокие, холодные голубые глаза.       — Остановись, — тихо сказал он, не отпуская взгляда и касаясь ладонью Ксюхиной руки. — Я прошу тебя, остановись, пока еще можешь, пока еще не разрушила то последнее, что в тебе еще осталось живого. Пока не сотворила то, что уже невозможно будет исправить. Я прошу тебя — остановись.       Они смотрели друг на друга и Ксюха с ног до головы покрывалась мерзким и липким отчаянием. Она знала, все знала, с самого начала знала, что будет дальше, и чем все закончится, и душа ее вопила, протестуя, оттягивая, отодвигая неизбежность.       Но настало мгновение, когда тянуть дальше стало нельзя. И тогда она просто и коротко сказала:       — Нет.       Женя отшатнулся как от удара и поднялся во весь рост.       — Я понял, — сказал он, — ты все решила. Но я не стану на это смотреть.       Ксюхины губы сжались в тонкую полоску, и в такие же полоски — сотни, тысячи полосок, скрутилось сердце.       — Ты... Уходишь? — дрогнул ее голос.       — На самом деле я уже ушел, — с грустью сказал Женя, пожимая плечами. — То, что ты слышишь сейчас — всего лишь отголоски, и больше ничего. Я ушел сразу, когда ты приняла решение.       Он не стал говорить "прости", "мне жаль", и прочую чушь, которую часто говорят люди в таких случаях. Он просто взял со спинки стула ветровку, накинул ее на плечи, и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Ксюха поежилась — ей вдруг стало очень-очень холодно, кожа покрылась мурашками, а пальцы скрючились в попытке согреться.       — Я плачу? — спросила она вслух, почувствовав на губах соленые капли. И сама же ответила, переставив ударение на последнюю букву. — Я плачу. Плачу. FORWARD       Ксения припарковалась у дома, но выходить из машины не спешила. За окном сияло солнцем ласковое лето — лето без радости, без счастья, лето такое, словно под прикрытием его зеленой листвы и асфальтной пыли пряталась самая затянувшаяся в мире зима.       Домой идти не хотелось. Не хотелось смотреть в ласковые Асины глаза, не хотелось есть горячий ужин, и смотреть кино по телевизору не хотелось тоже.       Решение пришло в одну секунду — Ксения схватилась за телефон, набрала торопливо: «Уехала в командировку, вернусь послезавтра», нажала «отправить», и, резко выкручивая руль, выехала со двора.       В динамиках рванул на полную громкость «Сплин» — давно не слушаемый призрак юности.       Голос дрожит.       Хлопнула дверь — это ветер.       Держась за края,       До размеров Вселенной       Сужая зрачки,       На рубеже этих сумрачных тысячелетий.       По горло в воде,       На дрейфующей льдине ждут рыбаки.       Где-то справа надрывался от обеспокоенных звонков телефон, позади то и дело сигналили обгоняемые машины, но Ксения залитыми слезами глазами смотрела только вперед — она летела по трассе, выжимая педаль газа, и от этой скорости ей казалось, что воздух целиком наполняет ее тело — от кончиков пальцев до макушки, делает все воздушным, резким порывистым.       Как? Как, черт возьми, можно было допустить такое? Как можно было сделать такое со своей жизнью? Когда, черт побери все на свете, все рухнуло и пошло наперекосяк? Когда?       Но ты пой мне еще       Что я могу изменить,       Направляемый собственной тенью?       Давным-давно предупрежденный о том,       Что начиная обратный отсчет       Любой, имеющий в доме ружье,       Приравнивается к Курту Кобейну.       Любой, умеющий читать между строк,       Обречен иметь в доме ружье.       Песня крутилась по кругу, впиваясь в уши, в сердце, в оголенные от напряжения нервы. Буйный ветер влетал в открытое окно машины, и растрепывал идеальную прическу. Все было глупо и все было неважно.       Она гнала как одержимая, не останавливаясь, обгоняя по встречной на узких участках трассы, перелетая через дорожные ямы и не заботясь ни о машине, ни о себе.       Через двенадцать часов она приглушила музыку. В эту секунду машина проносилась мимо синего дорожного знака с простым указателем «Таганрог. 10 километров».       Пой мне еще.       Я просто знаю,       Что в последний момент,       Когда тебе никто не поверит.       Прохожий на остановке возьмет,       И укроет тебя под плащом.       Дома задрожат при появлении трамвая,       И когда откроются двери –       Пой мне еще.       Пой мне еще. FORWARD       Общага совсем не изменилась. Ксюха долго стояла на крыльце — сейчас пустующем, а во времена ее молодости вечно наполненном студентами. Здесь она целовалась с Лекой. Здесь ей дарил цветы Виталик. В эту самую дверь она впервые вошла много лет назад еще школьницей, едва успевшей скинуть с себя неожиданно и некстати закончившееся детство.       Перед тем как войти, она поправила на лице солнцезащитные очки. Вряд ли здесь остался кто-либо, кто ее знал, но чем черт не шутит — а быть узнанной ей не хотелось совершенно.       И в тот момент, когда она уже готова была сделать этот шаг, чья-то рука легла на ее плечо.       — Привет, — сказала она, не оборачиваясь. — Спасибо, что приехал.       — За тобой не угнаться, — улыбнулся позади Женя, обнимая ее за плечи. — Но я старался.       Они стояли у двери, прижавшись друг к другу и Ксюха чувствовала, как согревается в объятиях этих крепких рук, как уходит дрожь из коленок, и мысли из уставшей головы.       — Идем, — сказала она, когда стоять дальше было уже невозможно. — Покажу тебе, где я жила.       Рука об руку они прошли просторный вестибюль, обитый деревом, прошлись по первому этажу — возле бывшей Кристининой комнаты Ксению снова начало трясти. Поднялись на второй этаж, посмотрели на белую дверь двести тринадцатой, и залезли на широкий подоконник в конце коридора.       — Не так уж и страшно, правда? — улыбнулся Женя, с трудом размещая на подоконнике свои большие ноги.       — Наверное, — Ксения равнодушно пожала плечами, глядя со второго этажа вниз. — Но и легче не становится.       — Понятное дело, оно и не станет. Ты ищешь ошибки из настоящего, а они остались в прошлом. И ничего уже не исправишь.       Он был прав, он был тысячу раз прав, но как хотелось чтобы вдруг все стало снова как раньше, чтобы снова зайти в это здание сопливой девчонкой, чтобы снова лекции, семинары, пиво на лавочке, сигареты у набережной, влюбляться и страдать, но иначе, иначе — без отщипывания у сердца маленьких, а затем и больших, кусочков, без выворота наизнанку души, без ненависти к себе и другим, без отмирания чего-то доброго и теплого, без…       — Ненавижу этот город, — сказала Ксения, слезая с подоконника. — Он высосал из меня душу. Ничего не осталось.       — Это не так, — Женя подошел к ней близко и кончиком пальца потрогал влажную полоску на щеке. — Что-то осталось. Ты до сих пор умеешь плакать, а это — поверь мне — дорогого стоит.       Они провели этот день вдвоем. Уехали из студгородка к пляжу, долго ходили по песку туда-сюда, смачивая ноги. Пили кофе в прибрежных кафешках и не говорили друг другу ни слова.       Зачем говорить о том, что и так понятно? Зачем складывать ненужные буквы в ненужные слова, если давным давно все уже оказалось сложено, и сказано, и даже сделано?       За этот день Ксения поняла самое главное: ничего уже не изменить, и как бы она ни пыталась понять, принять и переделать — это невозможно, а значит, нужно во что бы то ни стало попытаться сохранить себя, сохранить остатки души и истрепанного в клочья сердца. Сохранить память. FORWARD       Дома Ксению поджидал полнейший разгром. Никогда еще в их квартире не было так грязно и так неуютно. Ключи, которые она привычно бросила на тумбочку, оставили под собой след на слое пыли, а туфли пришлось положить в кучу беспорядочно вываленной из шкафа обуви.       Поежившись, она прошла на кухню и остановилась в дверном проеме. Стояла словно изваяние, не замечая, как задрался на бедрах пиджак и сполз в сторону ремень брюк.       — Скажи мне только одно, — услышала она и вспыхнула, узнав в голосе очень знакомые, но давно забытые жесткие нотки. — Я, по-твоему, вещь?       Она проводила взглядом сигарету, зажатую между Асиных пальцев, взглянула на полную пепельницу и наконец осмелилась посмотреть в глаза. Злые глаза, темно-коричневые глаза, любимые глаза.       — Нет, я так не думаю.       — А по-моему, думаешь, — Ася затушила сигарету и осталась сидеть как сидела — вполоборота к окну, вытянув ноги вдоль холодной батареи. — Я для тебя как книжка: захотела — сняла с полки на полчаса почитать, а потом засунула обратно, и пусть себе стоит, пока снова не понадобится.       — Если ты про то, что я уехала, не предупредив, то…       Ксения запнулась о собственные слова, увидев тоже знакомый и такой же забытый жест — Ася резко подняла вверх указательный палец, призывая ее замолчать.       — Неважно. Уехала и уехала, ты и раньше так делала, и я всегда тебя понимала. У тебя своя жизнь, работа, дела, друзья — список можешь продолжить сама, тебе виднее. Но! — палец снова дернулся. — Когда ты попросила меня остаться еще на год, я думала, что теперь все станет хоть немного, но иначе. Не стало. И я вот уже который день задаю себе вопрос: Анастасия Павловна, а какого черта ты вообще здесь делаешь?       Ася опустила руку и поднялась на ноги. Теперь она смотрела на Ксению в упор, суровая, каждая черта лица — как струна натянутая.       — Зачем я тебе, Ксюшка? — голос дрогнул, но лицо осталось прежним. — Готовить обеды и прибирать квартиру? С этим прекрасно справится приходящая домработница. Не крути головой, я вижу, что тебе нечего ответить, но попробуй хотя бы задуматься об этом. Зачем я тебе… теперь?       Она сделала неуловимое движение бровями, легко отодвинула Ксению с прохода и ушла в комнату. Ксения осталась стоять. Stop. Back. Play.       — Зачем она тебе? Ну объясни мне, попробуй объяснить, зачем?       — Я люблю ее!       — Это я понял, но это не ответ на мой вопрос. Ты так хочешь ее получить, а задумывалась ли ты о том, что ты будешь с ней делать, когда получишь. Что?       — Я не…       — Подумай об этом, подумай хорошо, прежде чем совершить еще одну фатальную ошибку. Ответь хотя бы сама себе на этот вопрос — зачем она тебе? Stop. FORWARD. Play.       Сердце превратилось в огромный огнедышащий шар. Ноги налились тяжестью и все кругом расплылось, расплылось, расплылось к чертям собачьим. Ксения схватилась за стену чтобы не упасть, но это мало помогло, и она просто съехала на пол.       Зачем она это сделала? Зачем заговорила о том, что было давным давно похоронено и предано забвению? Зачем?       Что делать? Куда бежать? Где искать спасения? Ксения не хотела, не могла об этом думать, потому что думать об этом было нельзя много-много лет, а теперь вдруг что… стало можно? Не просто можно, теперь от нее этого требовали, и требовали рьяно, приставляя нож к горлу.       Тяжело дыша, она попыталась сесть на корточки. Получилось. Так. Теперь на ноги. И — маленькими, спокойными шагами в прихожую. Остановиться и еще немного подышать.       — Сбегаешь? — раздалось откуда-то слева не насмешливое, но тревожное. — Опять?       Да пошли бы вы все к чертовой матери со своим мудацким «опять»! Опять то, опять это, опять, опять… Какая разница, опять или нет, если по-другому все равно никак? Если по-другому все равно не получается?       — Я не могу, — прохрипела Ксения, снова пытаясь начать дышать. — Не могу, понимаешь ты или нет? Ты не книжка, и никогда книжкой не была. Но я не могу!       — Что ты не можешь? — Ася вдруг оказалась очень близко, и дышать стало еще сложнее. Ее руки на плечах, ее запах, ее огромные, серьезные, встревоженные глаза… — Ксюшка, ответь, чего ты не можешь?       Ответь… если бы это было так просто. Просто открыть рот, напрячь связки и сказать вслух все то, что много лет было спрятано за сотнями замков и запоров, покрыто пылью старых сундуков и надежно завалено ненужными делами и мыслями. Если бы скинуть все это к черту, достать, отряхнуть от пыли, и просто рассказать.       — Ась, — Ксения наконец смогла поднять голову и положила руки Асе на плечи. — Ты требуешь от меня невозможного. Просто скажи, чего ты хочешь, и я дам тебе это. Чего бы мне это ни стоило.       — Ты не понимаешь, — Ася погладила Ксенины щеки. — Ксюшка, как же ты не понимаешь?       В ее глазах стояли слезы — Ксения видела их, карие, снова теплые, влажные глаза.       — Я не хочу говорить, чего хочу я. Я хочу знать, чего хочешь ты.       Ксения дернулась, но Ася не дала ей уйти, и приблизилась еще сильнее, так сильно, что дышать стало окончательно невозможно.       — Я знаю, что для меня ты сделаешь все что угодно. Чего бы я ни попросила, ты сделаешь это, и даже больше, всегда было больше, я помню, хорошо это помню и знаю. Но пойми и ты — невозможно жить, когда тебе постоянно только отдают и ничего не просят взамен.       — Я никогда ни у кого чего не стану просить.       — Знаю! Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? И есть то, чего мне очень не хватает, очень нужно, важно, но… Я хочу этого только если ты хочешь этого сама.       — О чем ты? — Ксения заметила вдруг, что ее зубы стучат, а тело дрожит мелкой дрожью и покрывается мурашками. — Чего ты хочешь?       — Нет, — Асины губы тоже дрожали, и воздух выходил тяжелыми толчками. — Я никогда тебя об этом не попрошу. Ты и без того дала мне больше, чем один человек может дать другому. Никогда, слышишь?       Ее ладони скользнули на Ксенин затылок, запутались в волосах и сжались крепко-крепко. Между их губами теперь не было и сантиметра, и дыхание вдруг стало одно на двоих, и сердце словно отключилось окончательно.       — Что мне сделать, Ася? Что я должна сделать? — Ксения сбилась на шепот. — Скажи мне.       И снова качание головой, снова «нет».       — Но я не могу так. Скажи, что я должна, и я сделаю, потому что то, чего я хочу, никогда не имело значения. Я уже получила однажды самое главное, самое важное, и после этого никакие «хочу» не имели смысла.       — Имели, — выдохнула Ася, — и продолжают иметь. Как ты не поймешь, глупая? Твои желания все еще имеют значение, и не для одной тебя. Посмотри на меня. Посмотри, не прячь глаза, просто посмотри и сделай то, чего хочешь именно ты.       Она продолжала дышать, господи, она просто продолжала дышать, и от этого дыхания отключались остатки сознания, подкашивались ноги, закрывались глаза. Никак не возможно было поднять взгляд, потому что Ксения знала, знала, что увидит, и знала, что уже не сможет… уже ничего не сможет.       — Мы забудем об этом, мы забудем об этих нескольких секундах, — услышала она шепот, — сколько ты хочешь этих маленьких секунд? Пускай их будет двадцать, всего двадцать маленьких секунд, в которые ты сможешь делать то, чего хочешь ты, то, чего ты правда хочешь, а не то, что должна. И мы забудем о них, словно их никогда и не было.       И с этим «не было» как будто порвалась последняя пружина, и от этого обрыва Ксению качнуло вперед, и она коснулась губами Асиных губ. И стало мягко, и горько, и тепло, и холодно, и ярко. И закрутился хоровод огней, вспышками сверкающих где-то на изнанке глаз. И руки обняли за талию, и нос уткнулся во что-то теплое и нежное.       Воздуха больше не осталось, да он и не нужен был в этом бесконечном потоке, окружившем Ксению со всех сторон. Она едва касалась губами Асиных губ, но ей казалось, что она проникает глубоко-глубоко, до самых истоков, туда, где бьется облитое кровью ярко-красное сердце.       И был звон в ушах, и было солнце на кончиках пальцев, и больше ничего не было.       А потом затылку вдруг стало холодно, и все исчезло. FORWARD       Ксения попыталась пошевелиться, но не смогла — сверху ее придавливало что-то тяжелое. Тогда она открыла глаза и увидела Асю, спящую на ее груди. Судя по свету, проникающему из-под штор, наступало утро.       — Ась, — позвала она шепотом, и, не дождавшись ответа, повторила чуть громче. — Ася…       — А? — Ася вскинулась, сонная, и замотала головой. Через секунду ее взгляд сфокусировался. — Ксюшка… Как ты себя чувствуешь?       Ксения прислушалась к себе.       — Как будто меня по затылку кувалдой ударили, — честно сказала она, — впрочем, насколько я помню, примерно так оно и было.       — Лежи, я принесу льда.       Ася выскочила из кровати, и как была — одетая — выбежала из комнаты. Ксения посмотрела сверху вниз, и обнаружила, что лежит в офисных брюках и рубашке.       — Интересно, как она умудрилась затащить меня на кровать?       — Это было нелегко, — улыбнулась вернувшаяся Ася, и приподняв Ксенину голову, подсунула под нее пакет со льдом, — но я справилась. Похоже, будет шишка.       Она сидела совсем рядом и внимательно смотрела на Ксению — та ощущала этот взгляд всем телом, но старательно прятала глаза.       — Сколько времени? — спросила, удивившись хрипоте собственного голоса.       — Половина восьмого.       Жаль, что так. Было бы девять, можно было бы сорваться с места, объяснить коротко «опаздываю», и сбежать на работу. А в половину восьмого разве что в туалет можно сорваться. Да и то ненадолго.       — Ксюш, поговори со мной, а? — попросила Ася, словно догадавшись, о чем думает Ксения.       — Но мы…       — Просто поговори. Расскажи, о чем ты думаешь, чем живешь, про что переживаешь. Мы так давно не разговаривали…       Ксения приподнялась на кровати, одной рукой опираясь на тумбочку, а другой придерживая пакет со льдом у затылка.       — Ась, у меня… — начала она, и тут же замолчала, осознав, что говорить-то, по сути, и не о чем. О работе? Там нет сейчас ничего, о чем стоило бы сказать. О друзьях? Друзья всегда были настолько отдельной от Аси субстанцией, что обсуждать их было глупо. Оставались только их отношения, а о них Ксения не стала бы говорить сейчас даже под угрозой расстрела.       — Помнишь, как мы встретились тогда, в Архызе? — спросила вдруг Ася, едва уловимо улыбнувшись. — Ты была с этой девочкой… Гимнасткой что ли?       — Гимнасткой, — кивнула Ксения, удивившись, что Ася об этом помнит.       — Я тогда первый раз в жизни почувствовала ревность.       Что? Ревность? Ася. Почувствовала. Ревность?       — Вы с ней были такие молодые и красивые, и так трогательно подходили друг другу, что я на несколько минут почувствовала себя старой кошелкой, и завидовала вам изо всех сил.       Выдохнула. Успокоилась. Значит, показалось. Никакой ревности — просто зависть.       — Помнишь, как мы гуляли с тобой поздно ночью? — продолжила Ася, не замечая, как напряжена и испугана Ксения. — Вдвоем, в абсолютной тишине, и ты рассказывала мне о том, что в Краснодаре все честнее и проще, что Москва высасывает из тебя силы, не оставляя пространства для главного. Помнишь?       — Да.       — Тогда я тебе не поверила, а сейчас мне кажется, что я чувствую нечто похожее.       Ася повернулась, и вдруг устроилась рядом с Ксенией, положив голову ей на плечо.       — Я вижу, как ты каждый день сходишь с ума, носишься туда-сюда по своим трудным делам, и очень переживаю, потому что до сих пор уверена, что жизнь должна, обязана, состоять из чего-то другого.       — Из чего?       — Из музыки, прогулок, книг, радости, спокойствия… Но не из бесконечной беготни. И я задаюсь вопросом, кто тому причиной? Москва? Или, может быть, я?       — Ась…       — Погоди. Когда-то давно ты дала мне слово и сдержала его, и продолжаешь сдерживать все эти годы, но, может быть, пора остановиться?       Да что ж такое-то, а? О вчерашним не будем говорить, зато новую тему нашли — не менее, а может, и более болезненную.       — Ась, какой смысл вообще это обсуждать? — спросила Ксения. — Осталось полгода. После этого все закончится само собой.       — Да, но разве ты не хочешь прожить эти полгода по-другому?       — Да как по-другому? — Ксения дернулась, отодвигаясь на кровати подальше и не обращая внимания на упавший пакет со льдом. — Ась, что происходит, объясни мне, пожалуйста? То ты пристаешь ко мне с бесконечными «зачем», на которые у меня нет ответа. То теперь предлагаешь как-то глобально менять свою жизнь, и быстро, пока эти чертовы полгода не закончились. Ты спрашивала, что со мной такое, позволь задать тебе тот же вопрос. Что с тобой?       Ася пожала плечами и улыбнулась растерянно.       — Не знаю, Ксюшка. Может быть, вчера мне показалось, что все еще можно исправить.       — Что конкретно ты хочешь исправлять? — Ксения уже завелась, и злость клокотала в ней зарождающимся тайфуном.       — Я…       Громкий звонок, разнесшийся по квартире, испугал обеих. Ксения кинула взгляд на часы и посмотрела на Асю.       — Кирилл? — одними губами синхронно спросили обе и бросились в прихожую.       Ксения успела первой. Отодвинула задвижку, распахнула дверь, и увидела… Будину.       Та стояла на пороге, улыбаясь свой обычной насмешливой улыбкой, одетая в легкий белый сарафан и цветастый шарфик сверху. Пока Ксения только приоткрывала рот от изумления, Будина сделала шаг вперед, продемонстрировала два стакана кофе на подставке «Старбакс», поцеловала Ксению в губы и сказала:       — Привет, дорогая.       И это «дорогая» словно дало команду «отомри». Ксения попятилась, кинула испуганный взгляд на Асю и увидела, как у той на глазах выступили слезы.       — Ксюшка, я не буду вам мешать… —пробормотала она и повернувшись сделала шаг к кухне.       Ксенин взгляд заметался между насмешливо глядящей Будиной, уже успевшей прикрыть за собой дверь, и удаляющейся, удаляющейся, удаляющейся Асей. Сердце жахнуло еще раз и вдруг вернулось на свое положенное место.       — Ася, стой! — крикнула Ксения разом обретая привычное спокойствие и отстраненность. — Иди сюда.       Ася неуверенно обернулась, но Ксения схватила ее за руку и рывком поставила рядом с собой. Ощущение влажной ладони в руке окончательно вернуло ее в реальность.       — Еще раз так сделаешь, и я тебя убью, — холодно, сквозь зубы сказала она, пристально глядя в Ольгины глаза. — Еще раз появишься у меня дома — и я тебя убью. Разворачивайся и пошла вон отсюда.       Насмешка сползла с Ольгиного лица, уступив место растерянности.       — Но…       — Вон, — еще раз припечатала Ксения, крепче сжимая Асину руку.       Ей пришлось пережить еще одну секунду прежде чем Будина наконец повернулась и вышла из квартиры. В доме снова воцарилась оглушительная тишина.       — Я с ней сплю, — сказала Ксения, поворачиваясь к Асе и не отпуская ее руки. — Предупреждаю тебя на случай, если эта сучка соберется мстить. Чтобы это не было сюрпризом.       — Это… — Ася с трудом выговаривала слова, но руку не отнимала. — Та самая женщина, в которую была влюблена Ирка?       — Да. Теперь она мой заместитель, и я…       — И ты с ней спишь. Я поняла.       Они стояли, по-прежнему держась за руки и не понимая, что делать дальше.       — Тебе нужно ее догнать и извиниться, — сказала Ася.       Словно по щелчку все изменилось. Руки разжались, Асино лицо стало спокойным и ласковым — как обычно, и только Ксения никак не могла понять, что ей теперь делать.       — Иди, Ксюшка, — Ася легонько подтолкнула ее к выходу. — Ни один человек в мире не заслуживает такого обращения, и тебе обязательно нужно извиниться.       — Но она…       — Иди.       Окончательно растерявшись, Ксения достала из кучи наваленной обуви свои туфли, натянула их на босые ноги, и последний раз оглянувшись, вышла за дверь.       И только в лифте поняла, что никогда на забудет, и никогда не сможет понять тот Асин взгляд, который успела поймать прежде чем дверь закрылась. FORWARD       Будинская «Тойота» стояла прямо у подъезда — через стекло было видно, как Ольга сидит, положив голову на руль. Ксения обогнула машину сзади и села на пассажирское сиденье.       — Извини, — коротко сказала она, поглядывая на оставшуюся в той же позе Будину.       — Это было… унизительно, — глухо сказала Ольга.       — Знаю. Тебе не следовало приходить ко мне домой.       — Кто ж знал…       Прошло еще несколько минут прежде чем Ольга подняла голову и повернулась к Ксении.       — Это твоя жена?       — Да.       Ольга усмехнулась и перегнувшись через сиденье достала стаканы с кофе.       — Наверное, уже остыл.       Обе сделали по глотку и Ксения спросила:       — Зачем ты пришла?       Ответом ей был громкий, чуть истерический смех. Приподняв брови, она ждала, пока Ольга отсмеется.       — Знаешь, — сказала вдруг та, — я почти всегда живу по принципу «сто раз подумай, потом сделай». И никогда не делаю того, что мне не выгодно. Но раз в триста дней случается, что я вдруг просто делаю что-то, не задумываясь, зачем и почему. И каждый раз огребаю, представляешь?       Она снова засмеялась и весело посмотрела на Ксению.       — Не знаешь, почему так?       Ксения улыбнулась.       — Не знаю.       — Вот и я не знаю. Иногда мне кажется, что вот я сделаю сейчас этот безумный поступок, и все станет по-другому, и жизнь изменится, и я увижу, что в детских сказках есть доля правды, но я делаю, жизнь не меняется, а «русалочка» по-прежнему остается только полурыбой, полубабой.       — Да. Знакомо.       Ксения посидела еще немного, глядя в окно, как просыпается и оживает ее дом, как выходят из подъезда бабушки, мамы с детьми. Заметила, как колышется штора у окна ее кухни.       — У меня тоже есть партнер, — сказала вдруг Ольга, — ну как партнер… Муж. Только в отличие от тебя, я давно его не люблю.       — Мне казалось, что ты…       — Лесбиянка? Нет. Я так не думаю. Просто люблю сильных людей, а в наше время, к сожалению, таковых больше среди женщин.       Ксения почувствовала, как Ольга кладет руку на ее ладонь, и вздрогнула. Они посмотрели друг на друга.       — Сейчас тебе нужно или идти домой или поехать со мной, чтобы трахнуть меня настолько жестко, насколько ты можешь, — сказала Ольга.       — Я знаю, — ответила Ксения и осталась сидеть.       — Она не может тебе это дать, да?       Ксения долго молчала, прежде чем ответить.       — Нет. Не может.       Почувствовала, как Ольга убирает руку, услышала, как заводится машина, и только когда последний подъезд дома остался позади, позволила себе заплакать.