PLAY

Stop. Back. Play.       — У меня был… этот… ну…       — Что именно у тебя было, детка?       — Джон, не притворяйся идиотом! Ты знаешь, что.       — Секс? Ух ты, детка… Поздравляю! Хотя… А с кем?       — Если ты будешь смеяться, я повешу трубку.       — Извини. Так с кем же?       — С ней.       — И как оно тебе?       — Отвратительно! Джон, это отвратительно! Поверить не могу, что я это сделала… Что она…       — Детка, детка… Погоди. Не плачь. Был секс. Тебе не понравилось. Все нормально.       — Ты не понимаешь… Ты ничего не понимаешь…       Гудки. Stop. FORWARD. Play.       Она лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку и старательно пыталась ни о чем не думать. Прохладный ветерок легким прикосновением пробегал по голой спине к ягодицам — как нежные женские пальцы, едва касаясь, быстро и ярко.       — Опять страдать будешь? — голос раздался очень близко и горячие губы обожгли дыханием ухо. — Не надоело еще?       Ксения приподнялась на руках и села на кровати. Ольга немедленно положила руки ей на плечи. Теперь ее голос звучал около затылка.       — Тебе нужно придумать оправдание, куда ты уехала на полдня с женщиной, очень напоминающей по замашкам твою любовницу?       Против воли Ксения усмехнулась. Оправдание. Как же.       — Ситуация вышла из-под контроля, — тихо сказала она. — И как ее загнать обратно — большой вопрос.       Ольга засмеялась, обняла Ксению крепче и потянула обратно на кровать.       — Как загнать тебя обратно — как раз никакого вопроса нет.       Они побарахтались немного: Ксения в попытках вырваться, а Ольга — не допустить того, чтобы она вырвалась. Наконец композиция образовалась так: Ксения лежала на спине с раскинутыми в разные стороны руками, а Ольга сидела сверху, придавив ладонями ее плечи.       — Меня тут посетила интересная идея, милая, — сказала Ольга, пристально глядя в Ксенины глаза. — Поправь меня, если я не права, но мне думается, что твоей жене совершенно все равно, где и с кем ты проводишь время.       Возмущаться не было сил. Притворяться — тоже. Поэтому Ксения только пожала плечами и осталась лежать.       — Интересно, — продолжила Ольга. — А тебе тоже все равно, где и с кем она проводит время?       Ксения снова пожала плечами, хотя внутри нее все похолодело от одной мысли.       — Еще интереснее. Знаешь, милая, я вдруг подумала, что у нас с тобой вполне могло бы что-то получиться.       А вот это было уже совсем ни к чему. Ксения одним движением смахнула Ольгу с себя, встала с кровати и оглянулась в поисках одежды. Она впервые оказалась у Ольги дома и только сейчас наконец заметила, что стоит посередине огромной квартиры-студии, в углу которой примостилась кухня, посередине стоит диван, а кровать спрятана в нише-углублении.       — Ты знаешь, что твоя квартира похожа на бордель? — спросила она, натягивая брюки и оглядываясь в поисках футболки.       Будина насмешливо наблюдала с кровати за ее поисками — удобно разлегшись и демонстрируя все изгибы своего совершенного тела.       — А кто тебе сказал, что это моя квартира?       Футболка нашлась, и вопрос застал Ксению в процессе натягивания ее на плечи, поэтому пожать ими в третий раз не получилось.       — Давай кофе выпьем, — сказала она, окончательно одевшись, — только не здесь.       — Почему же не здесь? — Ольга потянулась и с интересом посмотрела.       — Потому что если это не твоя квартира, то она принадлежит одному из твоих любовников — Игорю, очевидно. И может сложиться неловкая ситуация.       Ольга снова захохотала, откинувшись назад.       — Господи, как трогательно, — сказала она, отсмеявшись и встав с кровати. — Милая моя, а почему же этот вопрос не волновал тебя два часа назад, когда ты в этой самой квартире трахала меня как сумасшедшая и орала как кошка?       Ксения не нашлась, что ответить, но упоминание о временной потере рассудка ей совсем не понравилось.       Они выбрались из дома только через час, в течение которого Ксении не раз хотелось придушить Ольгу. Она долго принимала душ, затем долго наносила макияж, потом перемерила пятнадцать разных нарядов, остановившись в итоге на первом. И только когда дверной замок щелкнул, закрываясь, Ксения вдруг подумала, что Ольга права — у них правда могло бы что-то получиться. Может быть, в другой жизни.       В «Кофемании» по причине обеденного времени рабочего дня было много посетителей, но им удалось занять столик у окна. Ксения не глядя в меню заказала себе фруктовый салат и чай на травах, Ольга выбрала кофе и пачку сигарет, одну из которых немедленно закурила, не обращая внимания на осуждающий Ксенин взгляд.       Она делала одну затяжку за другой, а Ксения смотрела как дым колечками выходит из ее совершенных губ и думала: «А может, и в этом я ошиблась? Может быть, все эти ограничения, которые я себе придумала — это просто для того, чтобы не сдохнуть от такой веселой жизни? Чтобы поддерживать реноме Ксении Ковальской — совершенной, уникальной и черт знает какой еще?»       — Тебе не надоело быть такой идеальной?       Вопрос прозвучал как гром, как отражение самых тайных мыслей, и Ксения испугалась.       — Тебе будет легче, если я закурю? — спросила она, кивком благодаря официанта за принесенный чай.       — Мне будет легче, если ты хоть на полчаса расслабишься, и мы нормально поговорим, — парировала Будина, — если для этого надо курить, могу предложить тебе сигарету.       Полчаса. Ну, да. Ася просила двадцать секунд, и то из этой затеи мало что вышло.       — Ты всегда в мешке, всегда в коконе, в каких-то чугунных доспехах. Даже когда трахаешься, их не снимаешь. Неужели самой не надоело? Идеальная Ксения Ковальская. Звучит тошнотворно, ты не находишь?       Ксения улыбнулась.       — Если это так тошнотворно, чего ты тогда ко мне привязалась?       — Я привязалась? — Будина от возмущения даже про сигарету забыла. — По-моему, я просто оказываю тебе миллион разнообразных знаков внимания, а ты клюешь почему-то только на животный секс. Почему, милая? Все остальное дает тебе она?       Это был не тот разговор, к которому Ксения была бы готова. Она даже подумала: а не бросить ли к черту чашку с недопитым чаем, и не сбежать ли отсюда самым позорным образом? Но потом вспомнила, что именно ждет ее дома, и решила остаться.       — Нам нужно договориться… — начала, было она, но Ольга перебила:       — Ну, конечно! Сейчас ты и меня попытаешься засунуть в свои любимые рамки и ограничения. Не выйдет, милая. Я не стану играть по твоим правилам.       Чего-то подобного она и ожидала, начиная этот разговор. Что же, раз так, придется действовать иначе.       — Тогда я от тебя избавлюсь, — предупредила Ксения, — мне не нужна пороховая бочка в непосредственной близости. Заводит, конечно, но и рвануть может в любую секунду.       — Валяй, избавляйся. Только не забывай, что ты дала мне слово оставить меня в системе — с перспективами и всем прочим.       — И ты так доверяешь моему слову?       — Твоему-то? — Ольга вдруг стала очень серьезной. — Конечно, доверяю. Это тебе только так кажется, что я ничего про тебя не понимаю. На самом деле я понимаю больше, чем ты можешь себе представить.       — Интересно, — пожала плечами Ксения.       — Хочешь послушать?       — Нет.       Она снова принялась за свой чай и чуть не вылила его на футболку, почувствовав под столом прикосновение Ольгиной ноги. Лодыжка тут же вспыхнула огнем, а вместе с ней — и все тело.       Будина улыбалась, не отводя от нее глаз, и продолжала гладить ногу.       — Какого черта ты делаешь? — хрипло спросила Ксения.       — Показываю, что я значу для тебя.       Она перегнулась через стол и кончиком пальца провела по Ксениной шее к вырезу футболки. Кончик языка показался между приоткрытых губ, глаза затуманились.       — Только со мной ты можешь позволить себе хоть немножко расслабиться и забыть о том, какой ты должна быть. Больше никто не может тебе этого дать, и, возможно, никогда уже не сможет. Я вижу каждого твоего демона, каждого дьявола, и схожу от них с ума. Я вижу каждый из твоих комплексов, и не убегаю от них в ужасе, а смеюсь над ними. И ты хочешь сказать, что готова добровольно от этого отказаться? Вернуться в свой каменный мешок, из которого даже приличного окна наружу нет? Нет, милая, я так не думаю.       Она откинулась назад на кресле и закурила новую сигарету. Ксения снова начала дышать.       — Чего ты хочешь? — спросила она. — Допустим, у тебя есть иллюзия, что ты что-то такое про меня понимаешь. Как насчет тебя?       — Я уже говорила про себя. Ты, видимо, не слушала.       Конечно, она не слушала. В присутствии Ольги ей вообще довольно сложно было слушать, а еще сложнее — анализировать то, что она слышит. Но вопрос требовал ответа и Ксения на многое была готова, чтобы этот ответ получить.       — Послушай меня, — сказала Ольга, не давая ей спросить снова. — Давай без игр, ладно? У тебя скоро крыша поедет от той жизни, что ты себе создала, и ты прекрасно это знаешь. Нельзя двадцать четыре часа в сутки быть тем, кем ты вовсе не являешься. Ты не хорошая девочка, милая, и никогда ею не была. Я не знаю, кто тебя так переломал и с чего ты решила, что должна стать идеальной, но это — не ты. Ты — нормальный живой человек, иногда злой, иногда добрый, иногда великодушный, а иногда и подлый. Ты можешь совершать ошибки, и можешь быть победителем.       Ксения сделала попытку ее прервать, но Ольга только отмахнулась.       — Дослушай. Я не пытаюсь сказать, что ты — великое дерьмо, хотя вполне может оказаться и так. Я пытаюсь сказать, что… Погоди-ка.       Она пристально посмотрела на Ксению и лицо ее исказилось гримасой. Ксения отпрянула.       — Нет-нет, погоди…       Первый раз за все время Ксения увидела на Ольгином лице удивление. Нет, не удивление даже, изумление.       — Она что… может любить тебя только такую?       Ну, хватит. Ксения выскочила из-за стола и пошла к выходу, не оглядываясь. Выскочила на улицу, огляделась, поняла, что находится на Маросейке и почти бегом двинулась в сторону метро. Внутри нее все клокотало и вспыхивало.       Ольга догнала ее у поворота, схватила за плечи и развернула к себе. На ее лице против обыкновения не было насмешки, презрения — ничего такого. Только отголоски того самого изумления и… жалости?       — Ты дура! — бросила она Ксении в лицо, пресекая все жалкие попытки вырваться. — Ты живешь жизнью совсем другого человека только потому, что решила — ей так лучше. Ты сделала из себя манекен в дорогом костюме, потому что думаешь, что она сможет тебя любить только такую. А ты ее спрашивала? Она тебя хоть раз настоящую видела? Может, именно настоящую она и смогла бы полюбить?       Это было уже слишком. Ксения резким толчком вырвала руку и ударила Ольгу по лицу, отбрасывая ее к стене дома. Посмотрела бешеным взглядом и побежала к метро.       Она бежала, не обращая внимания на изумленных прохожих, и в висках ее билось бесконечное: «Видела. Видела. Видела».       Конечно, она видела. И не единожды. И то, что она видела, ей никогда не нравилось. BACK BACK BACK PLAY       Ксюша шла по тропе ровно, следя за дыханием и поддерживая сзади ладонями дно рюкзака. Природа вокруг впечатляла: огромные пихты соседствовали с небольшими березками, трава была ярко-зеленой, совсем не похожей на городскую, а небо, пробивающееся сквозь кроны деревьев, не уступало синевой даже самой качественной лазурной краске.       Вот уже неделю они жили в горном летнем лагере, но только теперь их наконец отправили в серьезный, трехдневный поход. Первый поход в Ксюшиной жизни, и она наслаждалась им всерьез.       И всё бы хорошо, вот только какое-то неосознанное беспокойство терзало сердце. Она чувствовала, что что-то не так. А вот что именно — никак не могла понять.       — Ксю, — раздался сзади знакомый голос. — Сотникова еле плетется. Похоже, выдохлась.       Вот оно! Ну, конечно. Как же она сразу не догадалась? Ведь в последние годы её внутренний радар был направлен только на одного человека.       — Далеко она? — спросила Ксюша, внутренне собираясь и лихорадочно обдумывая свои дальнейшие действия.       — На девять человек сзади, — ответил Миша. — Помочь?       — Да. Я сейчас отставать начну, а ты держись прямо передо мной. Возьмешь её рюкзак.       С этими словами Ксюша сошла с тропы, пропуская друга вперед. Она плотно сжала губы и начала дышать носом, часто-часто, почти не давая кислороду проникать в легкие.       — А твой кто понесет? — спросил догадливый Мишка, тоже перестаиваясь и пропуская вперед сосредоточенно несущих рюкзаки школьников. — Перед Сотниковой Никола идет, давай ему посигналю?       — Давай.       Через минуту Ксюша уже шагала прямо перед Анастасией Павловной. Одного беглого взгляда, брошенного назад, оказалось достаточно, чтобы понять: она не просто выдохлась — она на излете своих физических сил.       Идиотка. Ради чего, спрашивается, так себя мучить? Ради авторитета? Ну почему этой женщине никто не объяснил, что авторитет зарабатывается совершенно другим способом?       Обозленная Ксюша усилила свои дыхательные упражнения. Вскоре она ощутила головокружение и слабость в ногах. По лицу разлилась нездоровая бледность. С тяжелым стоном она сделала шаг в сторону и с закрытыми глазами буквально упала на землю.       Анастасия Павловна не подвела: она тут же кинулась к ней, с облегчением скинула рюкзак на землю и коснулась холодной ладонью щеки.       — Тебе плохо? — боже мой, сколько заботы было в её голосе! Сколько тепла! Ксюша лежала, не открывая глаз, и молилась про себя: «Только не убирай руку. Пожалуйста. Только не убирай руку. Еще секунду. Еще только несколько секундочек. Пожалуйста…»       Но нет. Чудес не бывает — и ладонь со щеки соскользнула на лоб, а потом и вовсе перестала касаться горячей кожи. Ксюша открыла глаза и приподнялась, стаскивая с плеч рюкзак.       — Я понесу, Анастасия Павловна, — подскочил Мишка и набросил на второе плечо ее рюкзак. — Никола, бери Ксюхин.       Вскоре колонна учеников скрылась за поворотом. Замыкающему инструктору Анастасия Павловна велела идти дальше.       — Мы вас догоним, Володя. Не волнуйтесь.       И они остались одни. Анастасия Павловна лежала на земле, тяжело дыша, и смотрела в небо. Она молчала. Ксюша же скорее отрезала бы себе левую руку, чем издала бы хоть звук.       Это такое великолепное чувство — быть рядом с любимым человеком. Слышать его дыхание. Чувствовать запах. Да просто знать, что всё это — правда, быль, не горячечный бред, навеянный высокой температурой, а самая настоящая жизнь.       — Как ты себя чувствуешь? — отдышавшись, спросила Анастасия Павловна. — Можешь идти?       — Могу, — хмыкнула Ксюша, поднимаясь на ноги. Сказочное очарование ушло, уступив место беспокойству и тревоге. — А вы сможете?       — Да, пожалуй…       Уверенности в её голосе не было ни грамма, поэтому Ксюша понимающе кивнула и протянула руку, помогая ей встать с земли.       — Я сама…       — Да ладно вам, — снова хмыкнула, уверенной рукой поддерживая под локоть. — Пойдемте потихоньку. Я помогу.       Шли долго. И сложно. Так сложно, что даже на любование природой не осталось ни времени, ни сил — после первых двух пройденных километров Ксюша почти тащила на себе Анастасию Павловну, изо всех сил стараясь не растечься по тропе от радости и удовольствия. Впервые в жизни она обнимала любимого человека за талию — законно! с полного согласия! — и чувствовала на своем плече теплую руку.       — Как ты думаешь, они сильно нас обогнали? — спросила Анастасия Павловна, когда они выбившись из сил присели отдохнуть возле какого-то ручья.       — Воду не пейте! — встревоженно крикнула Ксюша, увидев, как она тянется к ручью. — Совсем дыхалку посадите. Нет, я думаю, что еще километр-другой, и мы их нагоним.       — Ксюшка… — тихий голос и непривычно-ласковое обращение буквально выбило землю из-под ног. — Зачем ты притворялась, что тебе плохо? Чтобы мне помочь?       Сердце заколотилось где-то в горле. В глаза как будто волна ударила. Ксюша замерла и, собравшись с силами, помотала головой.       — Нет, Анастасия Павловна. Я не притворялась. Мне действительно было плохо.       Помолчали. Ксюша сосредоточенно рассматривала ручей.       — Знаешь, — задумчиво сказала Анастасия Павловна, снова заставив Ксюшу вздрогнуть, — ты учишься в моем классе уже сколько? Четыре года? Четыре, да… И за все эти четыре года я так и не смогла тебя понять.       Ксюша молчала. Теперь она изучала лампасы на своих спортивных штанах и боялась поднять взгляд.       — Ты постоянно совершаешь какие-то поступки, за которые хочется немедленно дать тебе ремня или поставить в угол, а потом делаешь что-то… И я вижу перед собой совсем другого человека.       — Какого другого?       — Сложно сказать. Сильного. Мудрого. Взрослого. Отзывчивого… Какая ты, Ксюшка? Что из всего этого — ты?       Слезы подступили к Ксюшиным глазам. Она не смогла бы ответить, даже если бы захотела.       Больше они не разговаривали. Шли по тропе, как и раньше — почти обнявшись, вот только теперь Ксюша старалась как можно меньше касаться тела Анастасии Павловны. Отстранялась неосознанно. А может быть, и нет.       Группу они догнали, вопреки Ксюшиным прогнозам, только через два часа. Передав Анастасию Павловну с рук на руки инструктору, Ксюша нашла Мишку с Николой, забрала свой рюкзак, и, не отвечая на вопросы, влилась в колонну. Forward       Поздно вечером она сидела у костра, разведенного в центре разбитого лагеря, и думала, думала…       К чему ведет эта странная любовь? Да, пока в ней не было ничего извращенного, но кто может быть уверен в том, что так будет и впредь? Ведь сегодня от прикосновения Анастасии Павловны она определенно почувствовала не только привычную волну в сердце, но и нечто другое. Более физическое. А значит — пошлое и грязное.       Но я же не лесбиянка, подумала Ксюша. Мне нравятся мальчишки.       — А как они тебе нравятся? — спросил внутренний голос, чем-то напоминающий Женины интонации. — Ты дружишь с ними, но разве ты была влюблена хотя бы в одного?       Нет, нет. Глупости. То, что она не влюблялась в пацанов — еще не значит, что она лесбиянка. Просто время еще не пришло, не встретился такой парень, в которого можно было бы влюбиться. А с другой стороны, Дашка, Ирка и даже Тамара уже по нескольку раз были влюблены. Дашка вообще второй год с Артёмом встречается.       — Вот-вот, — ехидно подтвердил внутренний голос, — а ты в свои шестнадцать еще даже не целовалась ни разу.       — Но мне предлагали! — мысленно возмутилась Ксюша. — Просто не хотелось…       — А с ней хотелось бы?       Краска разлилась по Ксюшиному лицу нездоровым румянцем. Она оглянулась по сторонам, в панике — а вдруг кто-нибудь смог прочитать её мысли Но нет, всё было спокойно. Школьники сидели вокруг костра, болтали друг с другом, жарили маленькие кусочки хлеба на самодельных шампурах, и не обращали на неё никакого внимания.       Хотелось бы ей поцеловать Анастасию Павловну? Одна мысль об этом вызывала отвращение. Отвращение и… болезненное ощущение в области груди. Болезненное, но приятное. Ксюша представила, как это могло бы быть. Вот они стоят друг напротив друга, Анастасия Павловна улыбается свой восхитительной, чудесной улыбкой, медленно наклоняется… Лицо её расплывается, приоткрываются губы, закрываются глаза…       Кошмар! Ксюша вздрогнула и вытянула ноги поближе к костру, прогоняя ощущение мерзости и грязи. Всё-таки она никакая не лесбиянка. И не нужны ей эти пошлости вроде поцелуев. Её любовь — чистая. В ней нет места ничему физическому.       — Не боишься кроссовки подпалить? — Мишка появился как раз вовремя, чтобы отвлечь Ксюшу от печальных мыслей. Он присел рядом с ней на бревно и похлопал ладонями по коленям. — Чего сидишь? Не скучно?       — А что, есть предложения? — заинтересовалась Ксюша.       — Никола говорит, что тут в ручье форель водится. Можно встать пораньше — и пойти половить.       — На что половить-то? На палец?       — У Тузика есть с собой снасти. Стырим — и всё.       Ксюша задумалась. Перспектива вырисовывалась неплохая, но это же планы на утро. А впереди еще целый вечер и ночь.       — Ладно, Мих, подумаем, — ответила она. — Сейчас-то что делать будем?       — Песни петь, — мрачно ответил Миша, глядя куда-то вдаль. — Смотри, Сотникова идет.       На этот раз усилие воли не понадобилось — волна прошла совсем небольшая, так… легкая рябь. Ксюша равнодушно смотрела, как Анастасия Павловна расправляет на бревне спальник и присаживается сверху. Какая она всё же красивая… Волосы заплетены в две небольшие косички, на ногах — спортивные брюки, сверху — свитер и теплая олимпийка. Сидит, настраивает гитару, и улыбается так нежно и мечтательно.       — Что петь будем, ребята?       — Взвейтесь кострами! — предложил какой-то шестиклассник, за что был тут же сурово осмеян.       — Давайте десантников!       — Лучше «Солнышко лесное»!       — Парапет!       Легкая перепалка прервалась сразу же, как только раздались первые звуки гитары. Анастасия Павловна улыбнулась лукаво, снова провела пальцами по струнам и запела негромким, сильным голосом:       Изгиб гитары желтой ты обнимаешь нежно.       Струна осколком эха пронзит тугую высь.       Качнется купол неба большой и звездно-снежный.       Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались.       — Качнется купол неба, — подхватили хором ребята, — Большой и звездно-снежный. Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались. Звучала гитара, звенели детские голоса, всё выше и выше разгорался костер, а Ксюша всё никак не могла оторвать глаз от лица Анастасии Павловны. Своим маленьким сердцем она чувствовала, что этот вечер, и этот момент станет одним из самых запоминающихся и счастливых в её жизни. Она ощущала прохладу горного воздуха, жар костра, чувствовала запах леса и привкус дыма на губах. Она смотрела на ту, что стала центром её жизни, и клялась про себя, что никогда никому не позволит отнять у неё это чувство. Forward. Play.       — Значит, Миша и Коля — твои друзья с самого детства? — cпросила Ира, когда Ксюха закончила рассказ и разлила по кружкам последние капли вина.       — С семи лет. С Николой мы жутко дрались в первом классе, а потом летом как-то встретились вне школы и быстро подружились.       — А подружки у тебя были? Ты рассказывала, что во дворе дружила с какими-то девочками. А в школе?       Ксюха снова надолго замолчала. Ира спросила про ту часть, которую она много лет не поднимала со дна души, и сейчас не была уверена, стоит ли?       — Мы договаривались, что я покажу тебе кусочек, — улыбнулась она, — а ты хочешь весь набор.       — Расскажи, — тихо попросила Ира, — мне почему-то кажется, что это важно.       Ксюха вздохнула. Черт с ней. Еще только это — и все. Больше никаких рассказов.       — Как ты думаешь, удачно ли складываются отношения с одноклассниками у девочки, которая вечно погружена в себя, выглядит как пацан, дружит с пацанами, и ведет себя как пацан?       — Думаю, нет.       — Ты права. Так оно и было. BACK BACK PLAY       Поход закончился, все вернулись в лагерь, и Ксюше снова пришлось возвращаться в реальность. Там, в горах, не было никакой необходимости общаться с одноклассниками — кроме Мишки и Николы, конечно. А теперь перспектива жить в одном домике с двенадцатью девчонками снова встала перед ней в полный рост.       Нет, ее, конечно, никто не обижал. Не подкарауливал в кустах и не насыпал в чай столовые ложки соли. Но каждый день, проведенный с этими «выдрами», был великим испытанием для Ксюшиного терпения. Пока однажды оно не лопнуло.       Утро началось как обычно: со звона гонга, оповещающего собой общую побудку. Все в домике заворочались, кто-то включил свет, от которого Ксюха немедленно спряталась под подушку — ей снился замечательный сон, и хотелось еще хоть несколько секунд побыть в этом волшебном, удивительном мире.       — Ковальская, тебе особое приглашение надо? — кто-то бесцеремонно стащил с нее одеяло. — О, девчонки, смотрите, у Ковальской трусы с бабочками!       Ксюша сжала зубы и вылезла из-под подушки. Добрая половина девчонок собралась вокруг кровати и хохотала, рассматривая узор на ее трусах. Заводилой была, конечно же, Вика — самая рослая из них, и самая авторитетная.       — Тебе сколько лет, убогая? — спросила она, вызывая новые всплески смеха. — Попроси маму купить тебе взрослые трусы, а то несерьезно как-то.       Ксюша молча потянулась за спортивными штанами, но руки вдруг ощутили, что штаны почему-то мокрые.       — А это что у нас? — Вика отобрала штаны и посмотрела на свет. — Да она обоссалась!       Она швырнула штаны Ксюше в лицо и расхохоталась еще громче.       — Пошли, девочки, что тут делать с этой обоссанной?       Они шумной гурьбой выскочили из домика, оставив Ксюшу в одиночестве сидеть на кровати и глотать слезы.       За завтраком она сидела одна, словно прокаженная — все девочки сдвинулись на другой конец стола, а за стол мальчишек пересаживаться было нельзя.       — Был бы тут Женька — он бы вам показал, — думала Ксюша, глотая остывшую кашу и стараясь сдерживать слезы, — он бы вам устроил, сучки…       Но Женьки не было. Зато после завтрака к ней подошел Мишка.       — Опять? — спросил мрачно.       — А ты откуда знаешь? — удивилась Ксюша.       — Как будто я не вижу. Ксю, давай их по одной переловим и ноги оторвем, а? Ну сколько можно?       — Можно еще петарду в кровать засунуть, — откуда-то появился Никола.       — Нет, пацаны. Это не ваша война. Вы помните правила.       После завтрака были занятия на свежем воздухе. Детей снова разделили по половому признаку — ребята отправились учиться разводить костры, а девочек увела библиотекарь учить плести венки из многочисленных цветов, растущих на склонах.       Плести что-то Ксюхе было неинтересно, но и ее вдруг очаровала красота и нежность полевых цветов. Она лазила одна, собирая исключительно голубые цветочки и складывала их в букет. Сразу же возник план: пробраться после занятий к домику, где живет Сотникова с сыном и положить цветы под дверь. И написать записку. «Самой красивой»? Да нет, ужас, ни в коем случае. «Для вас»? В стиле французских романов из ее любимого «Онегина», чтоб ему пусто было.       Конечно, если бы было можно, если бы это не было так рискованно, Ксюша написала бы строчку из своего любимого Куприна. Строчку, которая даже при мысли о ней бухала ударами сердца и была настолько точной, настолько правильной… Но было нельзя.       Она так увлеклась мыслями о записке, что не заметила как рядом оказалась Вика и еще несколько девочек. Девочки хихикали, глядя на Ксюшу, а Вика одним движением вдруг подобрала с земли почти готовый букет и принялась его рассматривать.       — Отдай, — сквозь зубы прошипела Ксюша.       — О, так мы еще и жадные? — засмеялась Вика и принялась отделять из букета по цветку и бросать их на землю. — Весь класс, значит, плетет венки, а наша особенная опять по своей программе чешет? Кому цветочки, Ковальская? Мальчишкам их не дарят. Может, девочке? Ты у нас, возможно, не только ненормальная, но и извращенка?       Девочки смеялись, Вика продолжала бросать цветки, а Ксюша смотрела на нее с колен и кривила губы в попытке успокоиться.       — Отдай немедленно, — снова процедила она.       — А то что? — ухмыльнулась Вика. — Побежишь жаловаться своей любимой Сотниковой? Видели мы, как ты с ней в обнимку в лагерь явилась — в любимчиках у нее ходишь?       Упереться правой подошвой в землю, оттолкнуться носком, коленом по инерции ударить в живот, а локтем — в челюсть.       Она бросилась вперед, словно дикий зверь. От ее ударов Вика опрокинулась на землю, закричала — жутко, яростно, и на ее крик воплем отозвались остальные девочки.       Ксюша лежала на ней, распластавшись, ладонью прижимала лицо к земле, а пальцами приближалась к глазам.       — Еще раз, — прошипела она в Викины испуганные глаза, — еще один раз ты откроешь свой рот в мой адрес — и я тебя убью. Выколю к чертям твои мерзкие глаза, поняла? Еще только один раз ты позволишь себе что-то сказать или сделать — и тебе конец.       — Тебя посадят, — прошептала Вика разбитыми губами.       Ксюша захохотала, и от этого хохота стало страшно даже ей самой. Она приблизила лицо к Викиному, нависая над ней.       — Да, меня посадят. Два года в детской колонии — хорошая цена за то, чтобы такая мразь как ты, исчезла навсегда? Как считаешь?       Слюна из ее искаженных яростью губ падала на Викино лицо, пальцы впивались все сильнее и сильнее.       — Поняла меня, гадина? Еще только раз — и тебе конец.       Она перекатилась на спину и поднялась на ноги, посмотрела на стайку напуганных одноклассниц и сплюнула на землю.       — Все поняли? Еще только раз.       Подобрала букет и ушла.       Расплата настигла ее через час, когда Анастасия Павловна обнаружила ее сидящей у речки и по кусочкам бросающей лепестки в воду. Ксюха спиной почувствовала ее появление, но оборачиваться не стала.       — Воспитывать будете? — мрачно спросила она, потирая разбитые костяшки на правой руке.       — Для начала хотела бы разобраться, что произошло, — мягко ответила Анастасия Павловна.       — Ничего не произошло. Она нарывалась — она получила. Конец истории.       Помолчали. Анастасия Павловна смотрела как Ксюша продолжает обдирать цветок за цветком и думала о чем-то своем.       — Нет смысла говорить о том, чем тебе это грозит, правда? — спросила она наконец.       — Никакого, — Ксюха пожала плечами и посмотрела на нее, — отправляйте домой, объявляйте выговор, делайте что хотите. Мне все равно.       — А мне нет.       Она вздрогнула. Послышалось? Показалось?       — В смысле?       — Ксюш, посмотри на меня, пожалуйста, — голос был по-прежнему мягким, но теперь в нем зазвучали металлические нотки. Она дождалась, когда Ксюха послушается и продолжила: — Посуди сама: драка в лагере — это ЧП. По-хорошему, тут уже должна быть милиция, ваши с Викой родители, и прочие официальные лица.       — Ну так вызывайте их, — Ксюша смотрела Анастасии Павловне в глаза и силилась понять, — в чем проблема-то?       — Я бы не хотела, чтобы тебя отправили домой.       Это было как удар под дых. Значит, не показалось, не привиделось. Значит… Она и правда что-то значит?       — Почему? От меня же как всегда одни неприятности.       Анастасия Павловна вздохнула.       — Ксюшка… Я говорила тебе уже, что в тебе словно живут два разных человека. Один из них мне бесконечно нравится и дорог, а второй… Второй, по-моему, сам еще не понимает, зачем все это творит. Но мне кажется, ни один, ни второй, не ударил бы просто так девочку, которая явно слабее.       — Слабее? — возмутилась Ксюша. — Она выше меня на голову!       — А ты считаешь, что сила — это только мускулы и рост? — удивилась Анастасия Павловна. — Послушай меня, Ксюшка. Вика сложный человек, она выросла в семье, где она старшая, и все подчиняются ее указаниям. Она привыкла быть первой и главной. И тут появляешься ты — яркая, сильная, на тебя обращают внимание и готовы за тобой идти.       — Но мне это не нужно!       — Я знаю. Она — не знает. В классе вас больше, и это не так заметно, а здесь любая девочка из твоего отряда была бы рада с тобой дружить — поверь, это так. И что остается Вике? Каким-то образом утверждать свой авторитет.       — В ваших рассуждениях есть пробел, Анастасия Павловна, — мрачно сказала Ксюша, — если Вика видит, что власть мне не нужна, зачем со мной за нее бороться?       Анастасия Павловна улыбнулась.       — Потому что для нее это еще хуже. Посуди сама: есть нечто, чем она привыкла обладать, чем гордится. Ей кажется, что власть делает ее лучше. А тут ты — которая могла бы забрать эту власть одной левой, но она тебе даже не нужна! Как ты думаешь, что она будет чувствовать при этом?       Ксюша задумалась. В этих словах определенно был смысл.       — Я бы злилась, — сказала она.       — Верно. Вот и она злится. Как умеет.       — Все это замечательно, но как мне-то быть?       — Знаешь…       Анастасия Павловна вдруг наклонилась ближе к Ксюше, и та вспыхнула ей навстречу.       — Я скажу тебе кое-что, но это останется между нами, хорошо?       Ее голос стал таким тихим, таким похожим на шепот.       — Хорошо, — тоже шепотом ответила Ксюша.       Анастасия Павловна наклонилась еще ниже и прошептала ей прямо в ухо: «Я думаю, ты все сделала правильно».       Ксюша отпрянула, не веря. Правильно? Да она, должно быть, шутит?       Наверное, Анастасия Павловна разглядела изумление на ее лице: она словно заговорщик прижала палец к губам и подмигнула ошарашенной Ксюше.       — Ты дала мне слово, что это останется между нами, помнишь?       — Да, но…       — Просто подумай над моими словами. И я думаю, она тебя больше не тронет. Хорошо?       У Ксюши закружилась голова и способность думать внятно окончательно покинула ее. Мир перевернулся с ног на голову, и только какой-то знакомый голос в голове твердил: «Это она. Она. Она. Господи, как же я ее люблю…» Forward       — И что? Тебе за это ничего не было? — спросила Ира недоверчиво.       — Не было, — счастливо улыбнулась Ксюха, — на линейке Анастасия Павловна сказала, что сама меня наказала, а одноклассницы с тех пор обходили меня стороной.       — То есть отношения так и не наладились?       — Да почему же? Наладились уже в школе. С Викой мы сохраняли нейтралитет, а с остальными я общалась как раньше.       — То есть почти никак.       — Да.       — А что было дальше в вашей истории с Сотниковой?       Ксюха улыбнулась, поднялась, разминая затекшие ноги.       — Ирка. Я рассказала тебе больше, чем обещала, и больше, чем кому-либо еще в этом мире. Давай на этом остановимся? Ты обещала подумать над моим предложением. И я буду ждать ответа.       Ира тоже встала, разгоняя рукой густой табачный дым, и положила ладони на Ксюхины щеки.       — Ты хочешь быть со мной? — срывающимся от волнения голосом спросила она. — Ты уверена, что не хочешь попытаться с ней?       — Уверена, — Ксюха шмыгнула носом и обняла Иру за талию, — никогда в жизни я не была так уверена.       Они потянулись друг к другу одновременно и погрузились в поцелуй.       Но лаская Ирины губы и прижимая ее к себе, Ксюха никак не могла отделаться от голоса, звучавшего в голове: «Кому ты врешь, детка… Кому ты врешь».