PLAY

Forward. Forward. Play.       В Питере было на удивление теплее, чем в Москве: стоило ступить на трап самолета, как Ксения тут же захотела снять свитер. Сотрудники «Пулково» немедленно проводили ее к автомобилю, довезли до здания аэровокзала и усадили в такси.       — Куда едем? — спросил водитель в черной фуражке и с огромными — на треть лица — усами.       — Хотела бы я знать, — пробормотала Ксения, вынимая из сумки телефон. — Езжайте пока в центр, а там посмотрим.       Она нашла в списке контактов номер Кирилла.       — Ты с мамой виделся? — спросила, забыв поздороваться.       Из трубки донеслись какие-то странные звуки.       — Виделся, — перекрикивая звук, ответил Кирилл. — Только недолго. Уж очень она торопилась на свое свидание.       — На какое свидание?       — А я знаю? — звуки прекратились, голос зазвучал отчетливее. — Приехала, бросила вещи, нарядилась, и заказала такси до «Рэддисона» что ли.       — Подожди… Где бросила вещи? Ничего не понимаю.       — Ксюха, — Кирилл посопел в трубку. — Я тебе еще не говорил просто. Я бросил учебу и устроился работать. Мы с Окси теперь снимаем квартиру вместе.       Она не нашлась что ответить.       — Я просто хотел сказать позже, когда несколько месяцев пройдет, — добавил он, — чтобы… ну… ты понимаешь.       — Чтобы убедиться, что ты справишься, — закончила про себя Ксения, а вслух сказала: — Я рада. Правда, рада.       — Ты сама-то как?       — Нормально. Позвоню позже.       Она выключила телефон и посмотрела в окно. Рэдиссон, значит. Свидание. Ладно.       — Значит, поедем в Рэдиссон.       — У вас там номер забронирован? — спросил водитель.       — Пока нет.       — Тогда может, имеет смысл выбрать другой отель? Там ближайшие три дня какое-то мероприятие и насколько я знаю, все номера заняты.       Ксения только хмыкнула в ответ и позвонила Инге.       — Мне нужен номер в Рэдиссоне, — сказала, снова опустив приветствие. — И мне все равно, как именно ты это сделаешь.       Только она успела нажать «отбой», как телефон взорвался мелодией. Звонила Будина.       — Таганрог? — заорала она в трубку в ответ на Ксенино «слушаю». — Ты совсем умом повредилась? ТАГАНРОГ?       Ксении вдруг стало очень смешно. Она едва сдерживалась, чтобы не захохотать в полный голос.       — О чем ты? — спросила, тщательно стараясь сохранять серьезность в голосе.       — Игорь только что мне сказал, — продолжала орать Будина. — Ты заставила его перевести меня в ТАГАНРОГ?       — А что тебя не устраивает? Насколько я понимаю, он предложил тебе хорошую, перспективную должность. Все в рамках нашего договора.       — Но это же ТАГАНРОГ! Ты правда тронулась? Я не хочу ехать в провинцию! Когда мы говорили о том, что ты оставишь меня в системе, речь не шла о какой-то тьмутаракани, до которой ехать из Москвы три дня лесом-полем!       — Милая, ты утрируешь, — Ксения все-таки хмыкнула, не удержалась. — Ехать туда всего-то часов 15 на машине, и по вполне приличной трассе. Более того, мы не оговаривали, в каком именно городе будет твое место. Ты хотела перспектив — ты их получишь. Что тебе еще?       — Сука, — услышала она из трубки. — Какая же ты сука… Испугалась того, что я сказала, да? Тяжело слышать правду? Нужно тут же заслать этот источник правды туда, куда Макар телят не гонял?       — Смотри-ка, как ты умеешь выражаться, — рассмеялась Ксения. — Я и не знала.       — Ты вообще мало обо мне знала, — крикнула Будина в ярости. — Но еще узнаешь, это я тебе гарантирую! Сука!       Она бросила трубку, а Ксения продолжала улыбаться, слушая гудки. Она не могла не признать, что у Игоря есть определенное чувство юмора. При всем желании списать на случайность это назначение она не могла.       — Так куда едем? — снова спросил водитель.       — Я уже сказала, куда, — ответила Ксения и всю оставшуюся дорогу не проронила больше ни слова.       Она смотрела в окно, равнодушным взглядом провожая проносящиеся мимо дома, автомобили, парки. Этот город никогда не вызывал у нее особенных чувств и связан он был в первую очередь с Кириллом. Сколько за эти годы пришлось пережить звонков отсюда, перелетов, снова звонков. Сколько седых волос было обретено в бесконечных поисках, заметании следов, разборках с милицией. Да, это был его город. Но не ее.       Рэдиссон и правда кишел людьми: Ксении стоило больших усилий подойти к стойке регистрации. Вокруг толпились группы иностранцев, среди которых выделялись громогласные русские.       Она молча протянула паспорт девушке за стойкой, расписалась на протянутом бланке и, мотнув головой на предложение «отнести багаж в номер», забрала ключи и двинулась вверх по лестнице.       Сам номер Ксении не понравился. Она не любила ни тяжелых штор, ни кресел «под старину», ни — тем более — псевдоантикварных безделушек вроде старинных часов и картин.       Бросив сумку на большую кровать, она снова взялась за телефон и позвонила наконец Асе.       — Привет, — сказала коротко, ощутив, как бьется где-то под горлом уставшее сердце.       — Привет, — Ася вздохнула и замолчала.       — Ты в Питере?       — Да.       — Надолго?       — Не знаю.       — Мне кажется, — Ксения запнулась, но быстро взяла себя в руки. — Мне кажется, нам нужно поговорить.       — Думаешь, в этом есть смысл? — спросила Ася. — Мы уже столько раз пытались, и безуспешно.       — Думаю, есть.       — Хорошо. Значит, поговорим.       Она отключила связь, но это было уже все равно — за ее голосом Ксения различила знакомый музыкальный фон. Она знала, где Ася, и этого было достаточно.       Она подошла к тяжелому, в полстены, зеркалу, и посмотрела на свое лицо.       — Уверена? — спросила тихо. — Ты знаешь, что это может сделать хуже.       И сама же ответила:       — Знаю. Но, похоже, у меня нет выбора.       Она смотрела на свое лицо: строгое, без грамма косметики. Смотрела на собранные на затылке в хвост волосы. На легкий свитер, скрывающий небольшую грудь. Смотрела — и видела себя девчонкой, юной, счастливой девчонкой, которой море по колено и вся жизнь впереди.       Ошиблась девочка. Нет никакого моря, и впереди, похоже, тоже ничего нет.       — А раз так — то и терять мне нечего, — сказала она вслух и, смахнув с бедер, обтянутых джинсами, невидимую пыль, вышла из номера.       Она спускалась по лестнице, под ногами скрипели полы, мимо проходили какие-то люди, но она не видела ни одного из них. Острое чувство натянутой веревкой протянулось от сердца к горлу, и все прочие чувства исчезли. Она вся была в этот момент — сосредоточение любви и боли, слитых воедино, соединенных миллионами тонких потоков, миллиардами вспышек и озарений.       Она не думала больше. Ни одной мысли не было в ее голове, только это ощущение — это одновременно прекрасное и жуткое ощущение связи со всем миром вокруг, со всей вселенной, связи с ней.       В ресторане играла уже новая музыка, незнакомая, но в Ксениных ушах звучала другая — своя. Она шла к их столику медленно, а может быть, и быстро — кто знает, шла и не видела никого кроме Аси, кроме ее рук, открытых под платьем плеч, ее удивленных глаз.       Остановилась и замерла, вглядываясь. Каждая клеточка тела горела огнем, каждый оттенок чувств сводил с ума. Она смотрела на Асю, а видела Анастасию Павловну Сотникову — ту, какой она была пятнадцать лет назад. Те же длинные темные волосы, спадающие на открытые плечи, тот же взгляд — строгий, сумасшедший взгляд этих карих, темно-коричневых, глаз. Те же пальцы, сжавшиеся между собой, выдающие нервозность и удивление.       На секунду показалось, что сейчас она услышит и голос: «Ковальская, объясни, пожалуйста, что происходит?». Ох, как часто этим голосом звучали именно эти слова, и как давно это было.       Она хотела что-то сказать. Правда — хотела, но горло сжало спазмом, ведь Ксюха Ковальская всегда теряла дар речи при виде Анастасии Павловны. Все продуманные фразы исчезали куда-то, и оставалось только безумно бьющееся сердце и простое, вызубренное наизусть:       — Здравствуйте, Анастасия Павловна.       Она протянула руку и Ася приняла ее. И пальцы коснулись холодной Ксюхиной ладони, и закутались в нее как в ледяное одеяло. Теперь они стояли друг напротив друга — близко, слишком близко, чересчур близко для того, чтобы суметь думать — но думать сегодня было не нужно. Ксюха никогда не думала. Она шла и брала то, что ей было нужно.       Она почувствовала, как губы ее изгибаются, и тело не узнало этого жеста. Это тоже было из старого — из детства, упрямо оттянутая вниз нижняя губа, обнажающая зубы. Почти оскал, почти насмешка.       Ася протянула вторую руку и погладила ее по щеке. Она смотрела тепло и ласково. И терпеливо. Как будто чего-то ждала.       — Я хочу увести тебя отсюда, — слова вырвались из горла тяжело, хрипло, но вырвались, вырвались же! — Прямо сейчас. Ты готова уйти со мной?       Она смотрела в Асины глаза и чувствовала как смешиваются в единый поток два взгляда, две мысли, два чувства.       И Ася ответила:       — Да.       И были шаги, много-много шагов, и какие-то звуки вокруг, и серенада звезд, стучащихся ударами в сердце. И вечерний Невский, на который они словно выпали — как будто перейдя из одного мира в другой, вот так, без предупреждения, без подготовки.       Холодный вечерний воздух охладил горящие огнем щеки, и стало можно дышать.       — Куда ты меня ведешь? — спросила Ася, ни на секунду не отпуская Ксюхиной руки.       — Понятия не имею. А это важно?       — Нет.       Они шли по Невскому, не глядя друг на друга, молчали, вслушивались в шум пролетающих мимо машин, в обрывки разговоров спешащих мимо людей. В «Шоколаднице» взяли по стакану кофе и снова пошли куда-то, не отпуская рук друг друга.       — Я думала, ты будешь ругаться, — сказала Ксения, когда они остановились на Дворцовой площади.       — Я еще много лет назад поняла, что это бесполезно, — улыбнулась Ася. — Хоть ругайся, хоть нет — ты всегда и все делаешь по-своему.       Ксения опустила глаза. И подняла снова.       — Прости меня, — сказала горько, без улыбки, — пожалуйста, прости.       — Ты ни в чем не виновата.       — Виновата.       Она сжала губы и потерла нос фалангой большого пальца. Поставила стакан с кофе на асфальт. И потерла снова.       — Это разрывало меня на куски, — проговорила она, глядя в Асины испуганные глаза. — Каждый раз, когда я это делала, это разрывало меня на миллион маленьких кусков. Я ненавидела себя и продолжаю ненавидеть до сих пор. Это было как продать душу за конфету с красивым фантиком. Вкусно, ярко, но цена…       — Ксюшка, подожди, — Ася замотала головой и положила ладони на Ксенины щеки. — Ты не должна извиняться, не должна оправдываться, потому что ты ни в чем не виновата. Это я. Это все я.       — Что — ты?       — Я всю жизнь чувствую, что занимаю рядом с тобой чужое место. Что не могу тебе дать то, чего ты достойна. Боже мой, да ты достойна всего самого прекрасного в этом мире!       Глаза, эти карие, любимые глаза, стали вдруг влажными. Невыносимо было стоять так, невыносимо было на это смотреть.       — Ты волшебная, чудесная, ты самый добрый и самый чистый человек на свете, и я каждую секунду ненавижу себя за то, что не даю тебе быть счастливой.       — Но я счастлива! — она почти прокричала это Асе в лицо и вдруг схватила ее, положив руки на талию. — Я не знаю, о каком таком счастье толкуют все кругом и, может быть, у других это счастье какое-то другое, но я каждый день просыпаюсь с ощущением, что впереди еще один день, еще целый большой день, в который я смогу видеть тебя, слышать тебя, чувствовать тебя! Я сижу на работе и чувствую себя счастливой от того, что скоро я поеду домой — туда, где ждешь меня ты! Если это не счастье — покажи мне, где оно, это чертово счастье? Покажи мне, о чем вы все пытаетесь мне рассказать?       Ася выглядела растерянной. Она смотрела, сдвинув брови и силилась что-то сказать.       — Ксюшка, но ведь это еще не все…       — Что — не все? — снова вырвалось у Ксении. — Что еще должно быть?       — То, что давала тебе эта женщина.       Ксения оскалилась, отстранилась, но, в миг передумав, еще крепче прижала Асю к себе.       — Эта женщина не значит ни-че-го, — прорычала она прямо в испуганные глаза. — Она никто и никакой роли в моей жизни не играет и играть не будет. Как ты не понимаешь, Аська? Никто из них не играет никакой роли. Никогда.       — Но это же неправильно! — слова вырвались с рыданием, с болью. — Ты хоть сама понимаешь, что это неправильно?       — Я понимаю только одно, — покачала головой Ксения. — Есть ты. И больше никого нет. И никогда не будет. «Этой женщины», как и других, не будет тоже. Никогда. Я совершила ошибку. Я не повторю ее.       Ася плакала, уткнувшись в Ксенино плечо, а та гладила ее по спине и тяжело дышала.       — Я решила однажды, что для тебя я сделаю все, — сказала она, когда Ася перестала всхлипывать и смогла посмотреть в ее глаза. — И сейчас повторю то же самое. Ася. Я все для тебя сделаю.       — Все, что угодно? — всхлипнула Ася, обнимая Ксению за шею.       — Все, что угодно.       Она почувствовала как Асины пальцы распускают волосы у нее на затылке. Как зарываются в них, и гладят, впиваются, и снова гладят. Стало тяжело дышать, какая-то жила внутри натянулась до крайности — еще чуть-чуть, и лопнет. И запах, этот запах, большая часть которого улетучилась с ночным ветром, но меньшая — и этого было достаточно — осталась на коже, этот запах сводил с ума, манил, очаровывал.       — Поцелуй меня, — услышала она. — Я не прошу сейчас сделать то, чего ты хочешь, потому что знаю, что ты хочешь именно этого. Ксюшка… Поцелуй меня.       Ее губы оказались вдруг очень близко, так пугающе близко, что не осталось чужого и своего дыхания, осталось только общее, и это было невыносимо. Ксения закрыла глаза.       — Я люблю тебя, — шептала она в Асины губы и целовала снова. — Я так тебя люблю…       Не хватало воздуха. Не хватало сил, чтобы оторваться. Ксения вжималась губами в Асины губы, ласкала их языком и вжималась снова. Тело в ее руках было таким горячечно-желанным, таким близким, таким жарким. Затылок пульсировал в такт поглаживаниям Асиных пальцев, и сердце рвалось из груди к чертовой матери.       Она чувствовала ее. Чувствовала ее целиком — от кончика языка до пальцев ног. Она гладила ее бока, ее спину, впивалась пальцами в плечи. А потом вдруг выдохнула и отступила. Немного, всего на несколько миллиметров, но это дало возможность открыть глаза и увидеть другие — на расстоянии вздоха. Темные, полные неведомого глаза, влажные и как будто немного безумные.       — Если ты извинишься, я тебя убью, — выдохнула Ася, не отпуская Ксению из своих холодных рук.       — Если мы немедленно не уйдем отсюда, нас отправят в тюрьму.       И была ночь. Ночь, в которой они сидели на холодных ступеньках у холодной Невы, и Ксения обнимала Асю сзади, и прижималась грудью к ее спине, и шалела от этой нечаянной близости.       — Ты наверное много знаешь о Питере? — спросила вдруг Ася.       — Наверное, — улыбнулась в темноте Ксения.       — Я иногда думаю, что без меня у тебя была бы совсем другая судьба. Ведь у тебя была мечта.       Ксения улыбнулась и положила ладони на Асины плечи. Наклонилась немного — так, что нос коснулся затылка. И прошептала:       — Моя мечта сбылась.       Кружилась голова: то ли от холодного невского воздуха, то ли от опасной близости запаха. И руки гладили плечи, и губы скользили по волосам, и это было так правильно, так прекрасно, как не было еще никогда и ничего в жизни.       — Здесь так тихо… — еле слышно шепнула Ася. — Здесь так мучительно тихо…       Ее ладони легли поверх Ксениных и потянули вниз. Кончиками пальцев она ощутила ключицы, ткань выреза, и — немножко — округлость груди.       — Потрогай меня, — донесся до нее тихий шепот. — Пожалуйста.       Глаза сомкнулись и не было сил разомкнуть их снова. Все чувства и мысли переместились туда — на пальцы, которые гладили, едва касаясь, пробовали, вжимались.       Ася повернула голову и нашла губами горячие губы. Они целовались снова, но в этот раз все было иначе — язык проникал между разомкнутых губ, впивался жаром и оставлял за собой дрожь. Ладони сжимали грудь через вырез, и под ними словно плавилась, исчезая, ткань белья, ненужная, лишняя в этом танце. Ася проводила языком по Ксениному подбородку, касалась шеи и снова возвращалась к губам. Она не дразнила, не играла — она как будто заявляла свое право на нежность.       Много мучительных секунд прошло прежде чем ладони опустились на Асины бока и приподняли, заставляя повернуться. Теперь Ася была вся на ней — на ее коленях, тесно прижатая, бедра поверх бедер, волосы стекают сверху на лицо, и нет больше сил, совсем нет больше сил.       Она заставила себя открыть глаза и пожалела об этом. Прямо на нее, сверху, смотрели любимые глаза — глаза темные, черные, полные влаги и желания.       — Завтра мы пожалеем об этом, — сказала она, тщетно пытаясь вернуть контроль над собственным телом, и с каждой секундой убеждаясь, что это невозможно.       — Нет никакого завтра, — покачала головой Ася и, наклонившись, коснулась кончиком языка обветренных губ. — Забудь о нем.       И «завтра» действительно исчезло. Остался только поцелуй — бесконечный, долгий, яростный поцелуй. Остались ладони, вжимающиеся в горячее тело, и тонкая нежность белья, сквозь которое пульсировало и взрывалось огнем что-то безумное, яростное, и бесконечная нежность в объятиях.       Много времени прошло прежде чем они смогли подняться на ноги и — сжимая ладони — дойти до отеля. Много времени прошло прежде чем они сумели уснуть — лежа рядом, разделенные только тонким слоем одежды. И еще больше времени прошло прежде чем они решились проснуться.       — Доброе утро, — улыбнулась Ася, лежа на боку, подложив под щеку ладони.       — Доброе утро, — кивнула Ксения и провела ладонью по волосам. — Кажется, что-то не так с моей прической. Не стоило так долго сидеть на холодном ветру.       Они встретились взглядами и долго-долго смотрели друг на друга.       — Ты права, Ксюшка, — сказала Ася, наконец. — Не стоило. Stop. Back. Back. Play.       — Я Женя, а ты?       У нее было столько кудряшек, что хватило бы наверное на десяток голов. Кудри рассыпались по плечам, прятались на затылке и лезли в лицо. За ними едва можно было рассмотреть глаза — теплые и приветливые.       — Меня зовут Ксюша.       Она поставила сумку на пол и огляделась. Значит, именно здесь ей предстоит провести ближайшие пять лет своей жизни? Она осеклась. Нет. Нельзя. О пяти годах не думать. Просто не думать, и все.       — Вот твоя кровать, — говорила тем временем Женя, показывая Ксюхе на верхний этаж странной конструкции из двух железных кроватей. — Мы с Алкой первыми приехали, так что нижние места уже заняли. Или, если хочешь, можем меняться?       Меняться кроватями? Да, конечно — общежитие, все общее, но не до такой же степени?       — Слушай, а ты у коменды уже была? — тараторила Женя. — Мне сказали, что нужно листок прибытия взять, а я как-то забыла.       Ксюху затошнило. Она потерла глаза и попыталась взять себя в руки. Тебе здесь жить, детка. Тебе здесь жить и придется как-то привыкнуть.       — Мы вечером собираемся пива попить в честь заселения, хочешь с нами? На набережную пойдем — говорят, там вечерами очень красиво.       — Погоди, — Ксюха помотала головой и жестом остановила Женю. — Не так быстро, ладно? Я еще не успела сообразить, где я, а ты уже рисуешь перспективы. Давай начнем с коменды, а потом уже дальше разберемся?       — Конечно! Только тебе еще надо взять постельное белье — это на первом этаже, я покажу.       Она выскочила из комнаты, распахнув настежь деревянную дверь, окрашенную голубой краской и махнула Ксюхе рукой — пошли, мол. Кудряшки окончательно разметались, создавая убийственный беспорядок вокруг головы.       Вниз по лестнице, два длинных коридора, и наконец комната с табличкой "Кастелянша". Здесь Женя наконец ее оставила:       — Получай белье,и приходи в студсовет — коменда наверняка там сидит.       И упорхнула, едва не споткнувшись о собственные спортивные брюки.       Ксюха вздохнула и прислонилась лбом к холодной стене.       — Новая жизнь, — сказала она себе шепотом. — Слышишь? Новая. Бери себя в руки и начинай, черт возьми, ее строить.       — Говорят, разговоры с самой собой — верный признак съехавшей крыши, — услышала она рядом и резко обернулась. Перед ней стояла, насмешливо усмехаясь, коротко стриженная девчонка в невообразимом наряде: джинсы, казалось, состоят из одних только дырок, а на футболке вряд ли удалось бы найти более-менее целый кусок ткани.       — Ты еще кто? — поморщилась Ксюха.       — Хамить изволим? Какая прелесть! — девушка, казалось, искренне восхитилась. — Если ты ждешь кастеляншу, то готовься просидеть здесь до вечера — она свалила пить водку со своим новым хахалем и вернется не скоро.       — А ты откуда знаешь?       Узкий прищур глаз стал еще хитрее.       — А я только что оттуда — она налила мне стакан, дала ключ и велела выдавать белье всем желающим.       — Так что ж ты сразу не сказала? — Ксюха возмущенно уставилась на девушку. — Или у вас принято над новенькими издеваться?       — У нас принято не разговаривать с самой собой в коридоре, — парировала собеседница и вдруг совершенно по-хамски дернула Ксюху за кончик носа. — Как зовут-то тебя, несчастье?       Отвечать не хотелось. Хотелось размахнуться и залепить кулаком по этой ухмыляющейся физиономии. Но было нельзя. Ей теперь ничего было нельзя.       — Ксюшей меня зовут. Ты выдашь мне белье или и дальше будешь морочить голову?       Девушка пожала плечами и открыла дверь. Махнула рукой, указывая на стеллажи:       — Выбирай. Все хорошее уже давно разобрали второкурсники, так что самое главное следи, чтобы на нем дырок не было. Будешь сдавать через неделю — придется самой зашивать.       Пока Ксюха копалась в стопках белья, незнакомка уселась прямо на стол, поджала под себя скрещенные ноги и насмешливо за ней наблюдала.       — Интересно, откуда берутся в нашем вертепе такие правильные мамины дочки? — спросила она как будто про себя, но довольно громко.       — Слушай, — Ксюха шлепнула стопку выбранного белья рядом с ней и прищурилась. — Что ты привязалась, а? Ты ничего обо мне не знаешь, а уже берешься делать какие-то выводы. Кто ты вообще такая?       — Какая прелесть! Мы вспомнили о приличиях. Меня Ириной зовут, второй курс, третий этаж, бездна хамства и тонна очарования. Приятно познакомиться.       Она улыбалась прямо в Ксюхино лицо.       — В этом месте вежливые девочки сказали бы «Очень приятно», — сообщила Ира после паузы и слезла со стола. — Пока, мамина дочка! Еще увидимся.       И ушла, оставив комнату открытой.       Едва Ксюха, нагруженная стопкой белья, вышла в коридор, как с другого конца донесся вопль:       — Ксюш! Иди сюда! Наша очередь!       Пять лет. Пять долбанных лет. Как же тяжело ей здесь будет. Forward.       Вечером обустройство комнаты было закончено, вещи разложены на полки встроенных шкафов, а кровати застелены свежевыданным бельем. Женя сходила на кухню, притащила оттуда чайник с горячей водой и они по очереди вымыли руки над огромным эмалированным тазом.       — Это мне тетка дала с собой, — объяснила Женя. — Она старый солдат, знает, что в общагу надо привозить.       — Солдат? — удивилась Ксюха.       — Образно выражаясь.       На часах уже было почти восемь и больше всего на свете хотелось выключить свет и забраться в постель, но этому плану не суждено было сбыться: его осуществление прервал странный звук удара — кто-то ломился в запертую на задвижку дверь.       — Ковалева, открывай! — раздался из-за двери низкий голос.       — Твоя фамилия — Ковалева? — только и успела спросить Ксюха прежде чем Женя кинулась к двери и распахнув ее пропустила гостью.       Гостья внеслась в комнату ураганом, тайфуном и запахом сигаретного дыма. Она была невысокого роста, вся какая-то круглая, стремительная, пугающая. — Ну ты представляешь! — практически басом заявила гостья, сделав глоток воды прямо из носика чайника, фыркнув и сделав еще один глоток. — Я им говорю: ну не устраивайте дурдом в первый же день, люди вы, или кто? А они?       — Что они? — завороженно спросила Женя.       — А они делают кукольный театр! — гостья экспрессивно махнула руками, чуть не ударив Ксюху по щеке и возмущенно уставилась на нее, словно предлагая разделить праведный гнев. — Нет, ты представляешь? Кукольный, блин, театр!       Махнула руками еще раз и затейливо выругалась.       — Ксюш, это Кристина, — смеясь, сказала Женя. — Кристя, это моя новая соседка по комнате.       — Миленькая, — вынесла свой вердикт Кристина, оглядев Ксюху с ног до головы и тут же снова переключилась на Женю. — Ковалева, ну ты понимаешь? Мне теперь просто нельзя туда заходить до поздней ночи. А значит — что? — Она вдруг снова посмотрела на Ксюху, обращая свой вопрос почему-то именно к ней. — Что? — удивленно переспросила Ксюха. — А значит мы немедленно собираемся и идем пить пиво на набережную! — не менее удивленно заявила Кристина — так, будто это было само собой разумеется. — Ты хотя бы пиво пьешь, Ксюша?       Ей оставалось только кивнуть.       Через несколько минут — Ксюха успела только джинсы натянуть, да рубашку с кроссовками — они уже вышли из общежития, поздоровались с парнем, держащим в обнимку пакет, и двинулись по освещенной улице к морю.       Кристина говорила без остановки: то обращаясь к Жене, то к парню с его пакетом, а то и вовсе в никуда.       Ксюха обреченно плелась сзади, когда Женя вдруг отстала и поравнялась с ней.       — Не обращай внимания, — посоветовала тихо. — Она перед новыми людьми всегда выпендривается, потом это проходит.       — То есть весь цирк ради меня?       — Не совсем, но… Потом она станет спокойнее, увидишь.       И правда — стоило им дойти до длинной каменной лестницы и спуститься по ней к набережной, Кристина притихла. Они нашли железный «грибок» недалеко от воды и расселись — Женя с Ксюхой, Кристина — с парнем. Из пакета были извлечены бутылки «Жигулевского», торжественно открыты зажигалками и выданы каждому по одной.       — Ксюш, ты уже специализацию выбрала? — спросила Женя. — На кого учиться будешь?       — На учителя истории, — ответила Ксюха, сделав глоток теплого пива. — А ты?       — Я на кафедре русского языка и литературы.       Екнуло что-то в сердце, словно ворохнулось и снова утихло.       — А мы с Толиком будем географами, — заявила Кристина. — Закончим институт и поедем мир исследовать. Хочу заграницей побывать, а это, похоже, единственный способ.       — Почему? — удивилась Ксюха.       — Ой, с такими родителями как мои, других вариантов быть не может. Гены, понимаешь ли.       — То есть?       — Ну, смотри, — Кристина приосанилась, и принялась перечислять: — Кто мог умудриться влипнуть во все лохотроны, которые только были в Союзе? Мои предки. Кто во время Павловской реформы решил, что это хороший повод заработать и кинулся покупать пятидесятирублевки у всех знакомых? Они же. У нашей семьи это в крови, так что мне лучше вообще лишних денег в руки не давать — тоже вложусь в какую-нибудь ерунду и все потеряю. Поэтому единственный способ путешествовать — это иметь подходящую работу.       Ксюха посмеялась про себя. Ее мать в прошлом году тоже что-то такое говорила насчет акций, но отец на пальцах объяснил ей, чем все это кончится и запретил разбазаривать деньги.       — Жертва талого льда, — напела вдруг Женька, и засмеялась. — Еще одна.       — Ой, ну не всем же нести доброе и вечное, — парировала Кристина. — У тебя, Ковалева, путь прямой и ясный: будешь тянуть лямку в школе, рассказывать детишкам о прекрасном. А я и своих-то детишек не хочу, не то что чужих…       — Я тоже, — вырвалось у Ксюхи. — Думаю, у меня никогда не будет детей.       — Почему? — удивилась Женя. — Я понимаю, что сейчас рано, но потом…       — Потому что я не вижу в них смысла. Дети отнимают у родителей их жизнь, подчиняют ее себе и становятся центром всего на свете. А я хочу жить своей жизнью.       — А мамина девочка дело говорит! — раздался сзади ехидный голос и Ксюха обернулась, проливая на себя пиво.       — Ирка! — обрадовался Толик. — Садись к нам!       Ксюха проследила взглядом как Ира появляется из темноты, усаживается на корточки и мотает головой на предложенную бутылку пива.       — А ты не думаешь, что это очень эгоистично? — Женя словно не заметила ее появления. — Все-таки жить только ради себя — это как-то…       — Жить ради себя — это нормально, — сказала Ксюха, осторожно вкручивая бутылку с остатками пива в песок. — В этом есть смысл. А растрачивать свою жизнь на других — вот это глупо и эгоистично.       — Объясни? — Ира вдруг подвинулась к ней поближе и это было до ужаса неприятно, но Ксюха стерпела.       — Кто бы ни дал тебе эту жизнь, он совершенно точно дал ее именно тебе. И твоя задача — развиваться, расти, познавать новое, открывать в себе скрытые грани. А если ты забиваешь на свою жизнь и начинаешь жить ради кого-то — ты идешь наперекор базовому устройству мира и говоришь ему: «Эй, парень с неба, ты что-то не то придумал. Дай-ка я сделаю по-своему». Поэтому и эгоистично.       Все притихли. Толик достал из пакета пачку сигарет и закурил, глубоко затягиваясь.       — Ты не права, но мысль интересная, — вынесла свой вердикт Ира.       — Пускай, — пожала плечами Ксюха с завистью поглядывая на дым от Толиковой сигареты. — Я могу быть трижды не права и это будет не важно. Потому что важно только то, во что я верю.       — А как же любовь? — кинулась в спор Женька. — Разве любить — это не отдавать себя без остатка другому человеку? По твоей логике это тоже эгоистично.       — Конечно, эгоистично, — кивнула Ксюха. — Ты же не от великого альтруизма себя другому отдаешь, а потому что тебе так хочется, нравится, и вообще так легче…       И умолкла, задумавшись.       — Что именно легче? — спросила ошарашенная Кристина.       — Отдавать — легче, чем строить свою жизнь. Приходишь к любимому, выкладываешь ему все, что у тебя есть — и все, с тебя взятки гладки. А нужна ты ему такая? Может быть, ему нужно совсем другое. Меняться ради любимого — в этом есть смысл, а просто отдавать… Не уверена.       Ира вдруг рассмеялась и захлопала в ладони.       — Мамина дочка — самый потрясающий демагог из всех, кого я знаю! Первый приз достается ей.       — Слушай, — Ксюхино терпение кончилось и она посмотрела на веселящуюся Иру исподлобья. — Давай так: еще раз назовешь меня маминой дочкой, и наше общение закончится, даже не начавшись. Идет?       Видимо, в ее голосе прозвучало что-то такое, от чего все остальные вдруг притихли и замерли. Ира пристально смотрела на нее и насмешка не сходила с ее лица.       — Идет, — сказала она, но было ясно, что это "идет" вынужденное, и разговор еще не окончен.       В общагу возвращались поздно, с трудом отыскивая в темноте дорогу. Пели песни, декламировали стихи, делились мечтами.       — Я уже несколько месяцев безумно хочу в Питер, — говорила Женька, чуть запинаясь. — Посмотреть живьем на питерское небо.       — Это на нее так «ДДТ» действует, — хохотала Кристина. — Слышала? "Черный пес Петербург" и все такое. Спели бы они про Москву — она бы и в Москву собралась.       — Боже упаси, в Москву — никогда и ни за что. Не нравится мне этот город.       Ксюха «ДДТ» не слушала и в Питер не хотела. Она шла и думала: а о чем теперь мечтает она? И не находила ответа.       — Все закончилось, — шептал тихий голос в ее голове. — Нет у меня больше ни мечты, ни надежды, ни черта. Осталось только одно. Я должна сдержать слово. Я должна стать другой. И все остальное не имеет никакого значения. Forward       Начались занятия и Ксюха потихоньку втягивалась в новый для нее — студенческий — мир. После лекций шла в общагу, готовила что-то вместе с Женей на общей кухне, обедала и отправлялась в библиотеку. Иногда пила пиво с заходящими в гости Кристиной и Толиком. Иногда просто ложилась спать и плакала, стараясь упрятать слезы в подушку.       Приучалась к Женькиным песням, к Женькиным стихам и Женькиным фильмам.       Наши натянутые улыбки трещат по швам,       Наши обеспокоенные друзья только хмурятся,       Для нашего поезда-беглеца открыт зеленый свет,       Он пытается нас переехать.       Я в двух шагах от разрушения       Всего, что нас связывало.       Я тоже приложил руку       К сожжению этого моста навсегда.       Вот только "навсегда" никак не получалось.       В один из осенних дней встретила на улице Иру. Та играла ногами с опавшими листьями, подбрасывала их носами ботинок и заливисто смеялась. Ксюха смотрела, и чувствовала как зависть пронизывает ее от головы до пят. Она тоже хотела бы, чтобы было так. И не могла.       — Эй, мамина дочка! — Ира вдруг заметила ее и махнула рукой. — Иди сюда!       — Мне казалось, мы договорились, — сказала Ксюха, подходя ближе.       — Ты о своем маленьком демарше? Да брось, это же забавно! Ни у кого нет такого имени, как у тебя. Мамина дочка — звучит же?       Ксюха молчала и Ира сдалась:       — Черт с тобой. Будешь Ксюшей, раз тебе так нравятся банальности. Куда идешь?       — Не знаю, — неожиданно для себя самой честно ответила Ксюха. — Гулять, наверное.       — Прекрасно. Пошли вместе.       И они пошли — по улице Греческой, мимо солнечных часов, к парку. Всю дорогу Ира рассказывала, за что она так сильно любит осень, а Ксюха думала свои невеселые думы.       — Я не смогу так, — говорила она себе, не обращая на Иру никакого внимания. — Я не привыкла так. Мне нужен кто-то безопасный. Кто-то, кто снова придаст смысл. Кто-то, на кого я буду смотреть и замирать сердцем. Иначе я не вынесу эти чертовы пять лет.       — Эгей! — Ира помахала у Ксюхи перед глазами. — Ты меня вообще слушаешь?       Ксюха не слушала. Она смотрела. Смотрела как блестят на солнце короткие Ирины волосы, как искрятся светом ее глаза, как сгибаются в насмешке губы.       — Слушай, а у тебя парень есть? — спросила она, перебивая Иру.       — Есть, — удивленно ответила та. — А что?       — Ничего, — Ксюха расплылась в улыбке. — Давай на аттракционах покатаемся? Думаю, они еще работают. Forward. Play.       Странная это получилась дружба. Женька и Аллочка недоумевали, глядя как Ксюха и Ира целые дни проводят или в библиотеке, или за столом, усыпанным открытыми книгами. Самым странным было то, что они не учились, они спорили.       О философии, о смысле жизни, об истоках и окончаниях, об устройстве мира и отношениях между людьми. Нередкой была картина, когда вернувшаяся с лекций Женька заставала их в комнате, орущими друг на друга и махающими руками.       — Кто сказал, что ценность определяется объективными обстоятельствами? — кричала Ксюха, потрясая какой-то книгой. — Что такое вообще эта ваша «объективность»?       — Есть доллар и его ценность — ровно доллар! — орала в ответ Ира, потрясая другой книгой. — Это и есть объективные обстоятельства!       — Грош цена такому объективизму! Для тебя ценность доллара — это коробка спичек, а для другого человека — краюха хлеба! В этом разница. Мы сами наделяем предметы и людей ценностью, без субъективного взгляда этой ценности они не имеют.       Потом они обычно смеялись — если приходили-таки к общему знаменателю, или не разговаривали друг с другом неделями — если не приходили. Странно, но вся прочая Ирина жизнь — с порванными джинсами, алкоголем, какими-то компаниями, как будто проходила мимо Ксюхи, она ее даже не замечала.       Теперь просыпаясь утром она знала, что сегодня обязательно будет встреча. Что они снова отправятся в библиотеку, засядут за книгами и будут оглушительно спорить, пока их не выгонят на улицу, и тогда они продолжат спорить там. И будет запах поздней осени, и остатки желтых листьев под ногами, и редкие — едва заметные — прикосновения, от которых сердце вдруг снова начнется биться быстрее, самую чуточку, но все же быстрее.       И так и было: разговоры, споры, взгляды украдкой, радость заново обретенного смысла. Пока в один день все не изменилось.       Они договорились встретиться после второй пары, но Ксюха освободилась раньше и долго ждала Иру, бродя туда-сюда по дорожкам и обдумывая пришедшие за ночь в голову идеи.       Их она увидела случайно: показалось, что за спиной кто-то назвал ее имя и она обернулась, а там — в тени густых деревьев — стояли они. Ирка и одетая в камуфляж девушка с коротким хвостом черных волос на затылке. Но Ксюху поразил даже не внешний вид девушки, нет. Ира прикасалась к ней. Не слишком откровенно — всего лишь гладила ее по плечу, но в этом жесте было столько интимности, столько тепла, что хотелось немедленно спрятать глаза и бежать отсюда к чертовой матери.       — Ксюха! — Ира заметила ее и помахала рукой. — Иди сюда.       Идти не хотелось. Она уже все поняла и теперь боялась поднять глаза от носков своих ботинок. Но — как на эшафот — все же подошла ближе.       — Знакомьтесь, — велела Ира, ничуть не смущась, — Ксюха, это Лека. Лека, это Ксюха.       — Привет, — буркнула, не поднимая глаз.       — Какая вежливая у тебя подружка, — услышала смех и все-таки посмотрела. Синие глаза смотрели на нее понимающе и немного насмешливо.       — Они с Иркой очень похожи, — подумалось вдруг. — Очень.       — Нам пора, — сказала Ира, прервав неловкое молчание и посмотрела на Леку. — Ты зайдешь вечером? — Посмотрим, — улыбнулась та и подмигнула вроде бы Ире, но — казалось — им обоим. — Смотрите, не убейте друг друга в поисках истины. Счастливо.       И ушла, ни разу не оглянувшись.       Ира еле заметно вздохнула и посмотрела на Ксюху.       — Куда пойдем?       Ксюха не отвечала. В ее голове тонкими ударами билось: «Спросить или не спросить»? И она решилась.       — Это и есть твой так называемый парень, да?       — Ты что-то имеешь против? — Ира смотрела настойчиво и требовательно.       Ксюха почувствовала, что краснеет. Она даже ладони прижала к щекам, чтобы скрыть румянец, но все тщетно — щеки с каждой секундой все сильнее полыхали огнем.       — Мы можем обсудить это, если хочешь, — предложила Ира.       — Нет, — испуганно крикнула Ксюха и добавила чуть тише: — Не нужно. Это твоя жизнь. Пусть так и останется.       Но «так» это, конечно, не осталось. Впервые в жизни Ксюха почувствовала прикосновение к чему-то запретному и жуткому, к тому, от чего она всегда бежала в ужасе, и это прикосновение ей совсем не понравилось.       Ночами лежа без сна на своем втором этаже она то и дело принималась думать об Ире и Леке. Как вообще, черт возьми, возможны отношения между двумя девушками? Они, что же, целуются? А, может, и не только целуются?       Против воли в глазах всплывали картинки. Женские руки на плечах, тихий шепот, близость дыхания… Ксюха подпрыгивала на кровати и мотала головой.       — Нет, господи, нет! Мне все это не нужно! Я нормальная, я не…       Она даже мысленно не могла назвать это слово — настолько грязным оно было.       — Я не хочу иметь с этим ничего общего! Я не хочу!       Но вскоре пришлось. Наступила зима и однажды Ира не явилась на встречу. Ксюха долго искала ее по студгородку, но нашла лишь поздно вечером — одиноко сидящую на лавочке, замерзшую и, кажется, плачущую.       — Что случилось? — кинулась, не успев подумать, обняла за плечи и начала укачивать. — Ирка, что?       И еще не услышав ответа, все поняла.       — Вы расстались? — дождалась согласного кивка и снова прижала Ирину голову к своему плечу.       Они долго сидели так — обнявшись, и Ксюха не говорила ни слова, а только гладила Иру по спине, и тихо-тихо укачивала.       — Это пройдет, — наконец, заговорила она. — Слышишь, Ирка? Обязательно пройдет. Так больно будет не долго.       Ира всхлипнула, но ничего не сказала. И Ксюха продолжила.       — Ты привыкнешь, примиришься с этой болью и она станет потихоньку отодвигаться на второй план, потом на третий, а потом исчезнет совсем.       — У тебя так было? — спросила Ира, по-прежнему утыкаясь в Ксюхино плечо.       Было? «У меня так сейчас», — хотелось ответить Ксюхе. Хотелось рассказать все, что произошло за эти семь долгих лет, все, что пришлось пережить и от чего отказаться. Хотелось распахнуть душу и показать тот ужас и боль, которые поселились внутри, и отказывались, все это время отказывались, выходить наружу.       — Было, — сказала она. — Приехав в Таганрог, я потеряла самого важного человека в своей жизни.       — И тебе уже не больно? — Ира заглянула ей в глаза и Ксюха поежилась от этого взгляда.       — Нет, — соврала она. — Уже практически нет.       Теперь их отношения стали совсем другими. Ирка — раздавленная, растерянная, вызывала столько жалости и нежности, что Ксюха даже забыла о своем страхе. Изо дня в день она находилась рядом, вытирала слезы, успокаивала. Лечила.       — Что там с Иркой произошло? — то и дело спрашивала Женька, но Ксюхе не хотелось говорить. Только однажды, когда они шли из института вдвоем и навстречу им попалась Лека — на этот раз в тельняшке, с гитарой через плечо — Ксюха не выдержала.       — Видишь вот эту? — спросила она у Женьки. — Близко к ней не подходи. Она ненормальная.       И больше не стала ничего объяснять.       В декабре, когда вся общага традиционно готовилась: кто к Новому году, кто к сессии, Ира и Ксюха решили напиться.       — Мне это нужно, — объяснила Ира и Ксюха не стала возражать.       С двумя бутылками водки, пачкой сигарет «Ростов» и немудреной закуской они заперлись в Ириной комнате и под музыку, доносящуюся из радиоприемника, принялись напиваться.       После третьей рюмки Ксюха почувствовала себя смелее.       — Расскажи мне, как так вышло? — попросила она.       — Уверена, что хочешь послушать? — удивилась Ира.       Она не была, совсем не была уверена, но алкоголь подогрел желание приоткрыть завесу тайны над этим запретом — может быть, если тайна исчезнет, он перестанет быть таким… притягательным?       — Понимаешь, для меня не было секретом, какая она, — начала рассказывать Ира. — Я знала, что девушки у нее долго не задерживаются, но почему-то верила, что именно я стану той, кто задержится. Куда там… В ней столько свободы, что это просто невозможно удержать в рамках одних отношений.       Ксюха слушала, раскрыв рот. Ира говорила об этом так, словно это… нормально. Словно это просто отношения. Обычные.       — Но это же не так! — не сдержалась она.       — Что не так?       — Я… — смутилась. — Я имею ввиду, что ты говоришь об этом, будто это рядовые отношения в твоей жизни. Сегодня Лека, вчера Света, завтра Катя. Но она же девушка!       — Ах, вот что ты хотела узнать… — Ира налила себе еще и выпила залпом. — Понимаешь, для меня это и правда рядовые отношения.       — Но это уголовно наказуемо… И вообще… Ненормально.       — Ой, да брось ты, — Ира закурила и замахала рукой. — Уж ты-то должна понимать, что «нормально» — это просто слово, ничего собой не несущее. А статью уже года два как отменили.       Об этом Ксюха не знала. То есть, получается, есть люди, для которых испытывать чувства к людям такого же пола — это… нормально?       — Но это же… это так странно! — сказала она, вспыхивая. — Даже просто физически. Целоваться с девушкой… Это…       — Ты когда-нибудь целовалась? — прервала ее Ира.       — С девушкой? Нет, конечно! — Ксюха снова почувствовала, как горят щеки.       — Тогда как ты можешь судить о том, чего не знаешь?       Ни один логичный ответ не приходил в голову. Алкоголь ли был тому причиной, или опасная Ирина близость — они сидели совсем рядом — но Ксюха вдруг всерьез подумала: «И правда, я же не пробовала. Откуда мне знать»?       Она посмотрела на Ирины губы. Тонкие, красивые губы, чуть тронутые помадой. Разомкнутые — между ними можно разглядеть кончик языка.       О, господи…       Ксюха отодвинулась и глубоко вздохнула.       — Что? — засмеялась Ира, и в этом смехе была слышна Ирка старая — насмешливая, веселая, неунывающая. — Я тебя напугала?       — Нет, — Ксюха потянулась за бутылкой, но Ира успела первой и они дотронулись друг до друга ладонями.       Это было как вспышка, как удар током в самое сердце — Ксюха испуганно ощутила, что теряет нить, теряет контроль, что больше всего ей хочется прикоснуться еще раз.       А Ира словно поняла это и снова погладила отдернутую руку.       — Не бойся, — шепнула она, не делая ни единого движения чтобы приблизиться. — Мы и раньше держались за руки, помнишь?       Да, но это было иначе! Никогда еще от их прикосновений не исходила такая энергия, такая магия, такое горячее и запретное. Ксюха сидела, вытянувшись в струну, но руку не убирала.       — Я тебе нравлюсь? — спросила Ира, поворачиваясь к Ксюхе и заглядывая ей в глаза. — Скажи честно.       — Нравишься как… кто?       Она засмеялась.       — А если без «как кто»? Просто ответь: нравлюсь?       Она пропустила свои пальцы между Ксюхиных и погладила там. Теперь она была слишком, слишком близко, и водка била в виски, и невозможно было дышать.       — Да.       Еще одно движение, и Ира оказалась еще ближе. Теперь их лица разделяло всего несколько сантиметров, а пальцы по-прежнему были сплетены в каком-то странном танце.       — Хочешь попробовать? — шепнула Ира и Ксюхин рот обожгло ее дыхание. Горячее, свежее, желан…       — Попробовать что? — испуганно спросила она, а голос в ее голове захохотал: «Ты знаешь, что. Еще как знаешь».       — Попробовать, каково это — целоваться с девушкой, — ни капли не смутилась Ира. — Хочешь?       И не дождавшись ответа коснулась губами Ксюхиных губ.       В первую секунду она даже не поняла, что произошло. Просто прикосновение: для пылающего огнем тела оно оказалось почти незаметным, но в следующую секунду Ирин язык раздвинул губы и вторгся вглубь, лаская сверху вниз, оставляя за собой вспышки необъяснимого жара.       — Какого черта я делаю? — заорало что-то в Ксюхиной голове, а в следующую секунду заткнулось на полуслове.       Она ответила на поцелуй. Робко, осторожно, едва заметными движениями, но этого оказалось достаточно, чтобы услышать Ирин стон и почувствовать как ее руки обвиваются вокруг и прижимают ее ближе.       Господи, что это было за ощущение! Женские губы оказались такими нежными, такими сладкими и упоительными. Женская грудь, прижимающаяся к Ксюхиной груди, была потрясающе упругой и теплой, а женские руки, ласкающие спину — знающими и чувственными.       Кожа дышала жаром. Жаром прикосновений, жаром погружения в первый в жизни поцелуй с женщиной.       И ей хотелось — о да, ей хотелось большего. Она даже не понимала, чего именно больше она хочет, но ее тело, словно изголодавшееся, просило еще и еще. Она покусывала Ирины губы, осмелев, сама ласкала ее язык своим и даже решилась вцепиться пальцами в ее плечи.       Но что делать дальше, она не знала.       — Остановись, — Ира вдруг отпрянула, оказавшись сразу далеко-далеко. Она тяжело дышала, грудь ее под драной футболкой толчками поднималась и опускалась снова. — Сейчас остановись, а то потом уже я не смогу.       — Что не сможешь? — Ксюха снова потянулась к ее губам.       — Остановиться не смогу. Правда. Не надо.       Она не понимала, почему «не надо»? Какое тут может быть «не надо», если самое естественное и прекрасное ощущение в мире — это соприкосновение их губ?       — Ковальская, остановись, — еще более строго сказала Ира. — Ты потом будешь жалеть.       — Я тебе не нравлюсь? — спросила Ксюха, прищуриваясь. — В этом дело?       Ира смотрела на нее и молчала. Глаза были точно пьяные.       — Дура, — помолчав, сказала она. — Ты мне нравишься с первого дня. Ты была такая растерянная и смущенная, когда я тебя увидела.       — Тебе нравятся растерянные девочки?       — Мне нравятся чистые девочки. Чистые душой, любопытные к миру и к самим себе, умеющие быть рядом, умеющие сохранять себя.       Ира говорила, а Ксюха неожиданно для себя самой протянула руку и положила ладонь на ее колено. Такое красивое, острое колено, обтянутое черными лосинами. Погладила и удивилась, почувствовав дрожь под пальцами.       — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — теперь напугана была Ира. Она не убрала Ксюхину руку, но смотрела с испугом.       Нет, она не понимала. Она прикоснулась к тому, от чего всегда так стремительно бежала и обнаружила, что за занавесом нет ничего страшного. Ей не было противно, не было жутко, ей было… хорошо. До странности хорошо. И она хотела еще.       Ладонь двинулась вверх, скользя с колена по бедру. Ксюха как завороженная смотрела, как под ее пальцами все сильнее и сильнее дрожат мышцы. Довела ладонью до Ириной талии и подвинулась ближе.       — Ты мне тоже нравишься, — шепнула, прежде чем снова коснуться губами.       И завертелся, закружился в танце мир, полный неведомых открытий и тайн. Ира как будто перестала сдерживаться — она целовала Ксюху яростно, напористо, прикусывая губы, впиваясь в язык. Ее рука опустилась на грудь и сжала — тесно-тесно.       — Скажи мне, как далеко я могу зайти, — зашептала она, обдавая жаром ухо.       — А как далеко ты хочешь?       Еще секунду они снова смотрели друг на друга, и в этих увлажненных глазах, в расширившихся зрачках, Ксюха прочла ответ.       — Иди, — не успев подумать, сказала она. — Я хочу пойти вместе с тобой.       Она почувствовала, как сползает с ее плеч рубашка и удивилась, когда же Ира успела расстегнуть пуговицы? Она почувствовала поцелуи на шее, на плечах, и ниже, ниже.       Почувствовала как ладони сжимают грудь, поглаживают и сжимают снова.       Почувствовала и испугалась.       До сих пор все это было жарко, нежно и удивительно чувственно. Но ведь дальше Ира начнет снимать с нее джинсы? А под джинсами — белье, а под бельем… Ксюха знала, что происходит, когда это делает парень, но Ира же не…       Она не успела додумать: бюстгалтер соскользнул к талии, а Ирины губы коснулись груди. Ксюха застонала и удивилась сама себе: она почти ничего не чувствовала, но откуда-то — возможно, из фильмов? — знала, что девушки стонут, когда ласкают их грудь, и автоматически застонала тоже.       Сквозь нарастающую внутри панику Ксюха смотрела как Ира продолжает ее раздевать. Это было неловко, и как-то странно, и неудобно, но через несколько секунд джинсы уже валялись на полу, туда же отправилось все остальное, а Ира улеглась на нее сверху — обнаженная, горячая, мокрая.       — Не бойся, — зашептала она в Ксюхино ухо, лаская ладонями ее бока, гладя плечи и руки. — Я не буду делать ничего, что бы тебе не понравилось.       И она сдержала слово. Под ее руками, губами, прикосновениями Ксюха изгибалась, стонала, пытаясь понять, что из того, что с ней делают, приятно, а что нет. Она чувствовала, как горит огнем низ живота, но когда Ира опустилась вниз, развела ее колени и поцеловала туда, где все так этого желало, Ксюха испугалась снова.       Она ощущала толчки языка, касание губ, чувствовала, как ладони гладят ее бедра, но никак не могла расслабиться. Удовольствие накатывало волнами — снизу вверх, но словно не находило выхода. Раз за разом, раз за разом… Долго, очень долго.       И не понять было: неужели это то самое? Неужели это то, что так красиво описывают в книгах и показывают в кино? Неужели это оно?       Через какое-то время Ира подняла голову и посмотрела на Ксюху. И стало ясно, чего она ждет. Ксюха застонала громче, сжимая колени и обмякла в Ириных руках.       Она совершенно растерялась и не знала, что делать дальше, но Ира, похоже, ничего больше не ждала — легла рядом, прижала к себе, уткнулась носом в шею и притихла.       А в Ксюхиной груди колотилось, как заведенное, сердце.       — Что ты наделала? — стучало оно все громче и громче. — Что ты наделала?       Паника росла, росла, и в одну секунду перевалила через край. Ксюха высвободилась из объятий и принялась собирать одежду. Ира наблюдала за ней с кровати.       — Уходишь? — чуть растерянно спросила она.       — Да, я… — Ксюха одевалась, опустив глаза и боясь их поднять их снова. — Мне… нужно.       Ира только плечами пожала, а Ксюха быстро оделась и выскочила в коридор. Там она прижалась лбом к холодной стене и снова задала себе вопрос, который — она знала — будет теперь очень долго ее преследовать.       — Зачем я это сделала?