PLAY

Forward. Play.       — Ленка, а ты хорошо помнишь меня школьницей? — спросила Ксюша.       Они лежали на траве в парке и смотрели в небо. Пальцы их были переплетены, но ни одна не делала попытки пошевелиться.       — А что? Хочешь узнать, испытывала ли я тогда к тебе что-нибудь?       — Нет, — Ксюша улыбнулась абсурдности этого предположения. — Просто хотела спросить: я сильно изменилась?       Лена повернулась на бок, оперлась щекой об локоть и посмотрела на Ксюшу сверху вниз. На лице ее гуляла улыбка. Улыбалось все: светлые волосы, голубые глаза, ямочки на румяных от солнца щеках.       — Сильно, — сказала она, проводя пальцем по Ксюшиному носу. — Выросла сантиметров на пятнадцать и похудела еще сильнее.       С этими словами пальцы прищемили нос и Ксюша смеясь дернула головой.       — Вообще-то я серьезно спрашиваю!       — А я тебе серьезно отвечаю, — Лена не сдавалась, хватала Ксюшу за все попадающие под руку черты лица, щипала кожу и оттягивала губы по одной. — В остальном не особенно.       Ее взгляд переместился на грудь под синей футболкой, а следом туда же переместилась и ладонь.       — Грудь вот выросла немного, этого не отнять.       Ксюша снова засмеялась, на этот раз от радости. Она не понимала, почему ей так легко с Леной, так свободно, и даже не пыталась понять. Ей нравилось ощущение ее ладони на груди, запах ее волос поблизости, а еще больше ей нравилось понимание: она не пойдет дальше этих невинных прикосновений. Больше ничего не будет.       — Ты так жутко мне нравишься, — тем временем Лена принялась гладить уже живот, задирая майку и щекоча кожу под ним, — ужас просто, как ты мне нравишься.       Это тоже было нечто новое. Просто нравишься. Просто так. Без боли, без надрыва, без обещаний и клятв. Просто нравишься.       — А в школе нравилась?       Лена задумалась на секунду, поглаживая Ксюшины бока под майкой и оставляя под своими пальцами сантиметры и сантиметры мурашек.       — На случай если нас слушает милиция, сразу скажу: пока тебе не исполнилось восемнадцать, желания трогать тебя у меня не возникало, — сказала она и подождав, пока Ксюша отсмеется, продолжила. — Ты была очень классная. С одной стороны такой несчастный звереныш, который чутко реагировал на любую ласку. Очень хотелось тебя согреть и успокоить. А с другой — такой агрессивный гепард, который в порыве может сожрать и не подавиться. Быстрый, сильный, и очень-очень опасный.       — Опасный шестнадцатилетний гепард, — пробормотала Ксюша, выгибаясь под Лениными пальцами, — да перестань. В зверька гораздо больше верится.       — Нет-нет, гепард тоже был, — Лена с сожалением одернула футболку и принялась гладить бедра через тонкую ткань брюк. — Ты была очень смелая. Никаких авторитетов, никаких правил — тебя можно было убедить, но не заставить. Знаешь, за что был первый тост на вашем выпускном?       — За что? — Ксюша приподняла голову, чтобы посмотреть Лене в лицо.       — За то, что Ксения Ковальская в следующем году уже не переступит порог нашего учебного заведения. А второй — пожелание мужества педагогам института, в который она поступит.        Это было не смешно. Совсем не смешно. Ксюшин голос дрогнул, когда она спросила:       — Кто предложил тост?       — Настя, кто же еще, — усмехнулась Лена, не обращая внимания на напряженный Ксюшин голос и остановившийся взгляд, — у нее-то к тебе давняя любовь, с пятого класса.       Вот так-так. Ксюша дернулась, перевернулась на живот и спрятала лицо в ладонях. Значит, она была рада, когда я ушла. Она была рада, что я больше не приду в ее класс. Значит, она все-таки была рада… Back. Back. Play.       Ксюша за несколько секунд взлетела вверх по ступенькам и ожесточенно заколотила кулаком в дверь. Её сердце бухало в груди как молот о наковальню, а дыхание совсем сбилось от долгого бега.       — Кто там? — наконец-то раздался из-за двери недовольный голос.       — Я, — ответила, задыхаясь, Ксюша. — Джон, открывай!       Лязгнул замок, зазвенела металлическая цепочка и Женя распахнул дверь. Он был полуодет — в незастегнутых брюках и с голым торсом.       — Что случилось? — спросил он, обеспокоено глядя на влетевшую в квартиру Ксюшу.       — Кто у тебя? — выдохнула она, сбрасывая туфли и вытирая глаза кулаком. Этого было достаточно, чтобы Женя принял решение.       — Никто, — сказал он. — Проходи на кухню и сиди там, я приду сейчас.       Сидя на табуретке и размазывая по лицу соленые слёзы, Ксюша слышала как два голоса — мужской и женский — громко выясняли в комнате отношения. Наконец, входная дверь громыхнула, послышались шаги и раскрасневшийся, растрепанный Женя, появился на кухне. Он по-прежнему был полуголый — вот только брюки застегнул.       — Что случилось? — повторил он вопрос, за плечи поднимая Ксюшу с табуретки и крепко прижимая её к себе. — Кто обидел?       — Никто, — прорыдала Ксюша. — Джон… У неё из-за меня неприятности. Она ненавидит меня. Ненавидит.       — Твою мать…       Женя вздохнул и отпустив ее, потащил за собой на балкон. С грохотом захлопнул дверь, сел на одеяло и достал пачку «Явы».       — Держи, — он передал Ксюше прикуренную сигарету и настороженно смотрел как она судорожно затягивается. К тому времени как от сигареты остался только бычок, Ксюша совсем успокоилась, перестала рыдать и присела на пол.       — Так лучше? — спросил Женя. И добавил, увидев уверенный кивок. — Вот теперь рассказывай по порядку.       — Она вызвала меня сегодня к себе в кабинет. И сказала, что из-за моего поведения у неё большие проблемы с руководством школы. Сказала, что я навязчивая маленькая девочка. Что ей не нужна моя забота. Что я делаю ей только хуже… Она меня ненавидит, Джон. Она меня просто ненавидит.       — Это тоже она сказала? — Женя примиряющее погладил Ксюшу по голове. — Или ты сама придумала?       — Нет, она не говорила, но это и так ясно. Что я наделала… Господи, что я наделала…       — Хватит ныть, — рявкнул Женя, ощутимо встряхнув Ксюшу за плечи. — Что ты такого наделала, скажи мне, пожалуйста? Ты что, в любви ей признавалась? Или одолевала анонимными письмами-звонками? Или требовала чего-нибудь? Или руки распускала?       — Нет, — всхлипнула Ксюша и вдруг замерла, подняла на Женю серьезные глаза. — Конечно, нет.       — Тогда какие у неё к тебе претензии? Из-за чего у неё проблемы с руководством?       — Не знаю… Чёрт побери, Джон! Ты прав. Я не делала ничего такого, за что её могли бы поругать. И я не навязывалась.       — Вот и я о том же, — кивнул Женя, — тогда какого черта этой дуре от тебя надо?       — Она не дура! — Ксюша вспыхнула и засверкала глазами. — Не смей так говорить! Я, кажется, знаю, зачем она так сделала. Чтобы я от неё…       — Отстала.       — Верно. И винить её тут не в чем — я должна была сделать так, чтобы она мою любовь даже не заметила. А я наоборот показывала её как только могла.       — Ксю, ни один человек не имеет права запрещать другому любить, — возразил Женя.       — Любить — не имеет. А проявлять свою любовь — очень даже имеет. Не нужна я ей, Джоник. Как пять лет назад не нужна была, так и сейчас не нужна.       Женя замер от неожиданно взрослых интонаций, прозвучавших в Ксюшином голосе. В них было всё — и тоска, и обреченность, и прощание с мечтой.       — Но у тебя же её никто не отнимает, — осторожно сказал он. — И любовь твою никто не отнимет.       — Нет, — покачала головой Ксюша. — Если любовь приносит человеку, которого ты любишь, страдания — значит, к черту такую любовь. Она хочет, чтобы этого не было. Хорошо. Она хочет, чтобы я начала вести нормальную жизнь и встречалась с мальчиками. Отлично. Пусть будет так. Forward       На следующий день школа №12 Центрального района города Краснодара ахнула от удивления: главная хулиганка, отличница и наказание божье Ксюха Ковальская пришла на учебу вовремя, опрятно одетая в строгую черную юбку и белую блузку, ненакрашенная, и — самое главное! — под ручку с Тимуром Валиевым, лаборантом кафедры физики.       Все перемены ученики обсуждали только одну тему: что же такое случилось с Ковальской? В каком лесу сдох олень? И — главное — что же теперь будет?       Учителя тоже не остались в стороне. После первого урока, когда Макарская Лидия Ивановна влетела в учительскую и сообщила, что Ковальская все сорок пять минут просидела молча, никого не трогая и спокойно записывая в тетрадку материал, весь коллектив принялся обсуждать, каким ремнем отец наконец-то отходил эту несносную девчонку, и надолго ли хватит воспитательного эффекта.       Сама же Ксюша держалась в стороне от всех сплетен — на переменах её можно было увидеть входящей в лаборантскую, а на уроках — сидящей у окна и задумчиво глядящей в собственную тетрадь.       Миша и Никола тоже недоумевали: подруга общалась с ними вежливо-отстраненно, на половину вопросов не отвечала и вообще витала в облаках.       До Анастасии Павловны информация о преображении Ковальской дошла не сразу — на большой перемене в столовой рядом с ней присела со своим подносом заведующая кафедрой русского языка и литературы Одинцова Людмила Яковлевна. Присела и сразу же задала вопрос:       — Слышали про чудесное превращение?       — Какое превращение? — удивилась Анастасия Павловна. Она сегодня пришла в школу попозже, задержалась в гороно и потому была не в курсе происходящего.       — Отец Ковальской наконец-то занялся воспитанием дочери, — заговорщически зашептала Людмила Яковлевна. Ей явно не терпелось поделиться сплетней и она не заметила, как изменилось лицо Анастасии Павловны.       — Что вы имеете в виду? — строго спросила она, не понижая голоса.       — Побил ремнем как следует, — доверчиво хихикнула Людмила Яковлевна. — И сегодня наша красавица явилась до восьми, и за весь день — ни единого инцидента.       — За что же он её? — побледнела Анастасия Павловна. Она забыла о еде, уронила вилку на стол и испуганно уставилась на коллегу.       — Да мало ли за что, дорогая моя! Вы же прекрасно знаете, что если собрать весь список хулиганств этой особы, то никакого личного дела не хватит для записи. Ну, слава тебе, Господи. Я давно говорила Егор Михайлычу: дайте вы своей дочери ремня как следует, глядишь, и за ум возьмется.       Не дослушав до конца, Анастасия Павловна выскочила из-за стола и быстрым шагом направилась к выходу из столовой. Людмила Яковлевна что-то кричала ей вслед, но она не остановилась ни на секунду.       Первый этаж. Расписание. 11 «А» класс. Так… Сколько времени? Четвертый урок. Химия. Сорок второй кабинет.       Ступеньки показались сегодня особенно скользкими — добираясь до третьего этажа, Анастасия Павловна два раза чуть не упала.       — Молодой человек, — она за лямки рюкзака поймала какого-то пятиклассника. — Вы не видели Ковальскую?       — Там она, — махнул рукой в сторону правой рекреации мальчишка и побежал дальше.       Ксюшка-Ксюшка. Где же ты, девочка? Простишь ли ты меня, дуру?       Анастасия Павловна даже не заметила как начала говорить вслух. Она сделала несколько стремительных шагов по коридору, вышла в рекреацию и остановилась, глядя, как Ксюша стоит у окна и разговаривает с Тимуром.       Вот она чему-то сосредоточенно кивает, медленно оборачивается и смотрит на Анастасию Павловну. Куда? Ну, куда же пропал наивный детский взгляд, теплый и полный радости? Чье это серьезное, не по годам взрослое лицо? Почему на нём нет улыбки? Зачем она держит за руку этого парня и идет навстречу?       Боже мой… Анастасия Павловна ахнула, глядя как Ксюша остановилась в двух шагах от неё и крепко-крепко сжала руку Тимура. Отстранилась, улыбнулась ему ласково, провела ладонью по щеке и повернулась к учительнице.       — Вы этого хотели? — спросила она жестким, металлическим голосом. — Наслаждайтесь.       Ни одного огонька не разглядела Анастасия Павловна в этих огромных зеленых глазах. Ни блеска, ни тепла — только презрение и арктический холод. Молча она смотрела как Ксюша в обнимку с Тимуром идут по коридору к лестнице и думала: «Как я могла? Как, черт возьми, я могла?» Forward. Play.       — Странно, — сказала Ксюша, — я думала, что в одиннадцатом классе я стала получше.       — А ты и стала, — Лена улеглась рядом с ней на живот, — не знаю, что у тебя там произошло, но изменения были налицо. Только я затрудняюсь сказать, были ли они к лучшему.       — О чем ты?       — То, что ты перестала устраивать безобразия и превратилась в тихого забитого ботаника, могло обмануть кого угодно, только не меня. Люди не меняются за секунду так кардинально. А это значит, что это не были естественные изменения. Это была ломка. Раздербанивание себя на куски и сбор этих кусков в какую-то новую композицию.       — Забавно, — Ксюша повернула голову и улыбнулась Лене, — я думала, этого никто не заметил.       — Про «никто» не знаю, а я заметила. Знаешь, Ксюнь, если гепарда разрезать на куски и собрать заново, кролик все равно не получится, как ни старайся.       — Да он и не получился, — хором сказали они, вспомнив про одно и то же.       И засмеялись.       — Кстати, а как было в институте? — спросила Лена. — Ты почему-то про свои студенческие годы ничего не рассказываешь. Какой ты была тогда?       Ксюша задумчиво покачала ногами.       — Какой? Да такой же, наверное. Приехала, полная решимости соблюдать данный обет и стать человеком. Но только я не учла, что если долго-долго сдерживать пружину, рано или поздно она разогнется. Да так, что мало никому не покажется. Back. Play.       — Ксюх…       Женька нашла ее в умывалке, закрыла за собой дверь и обратилась тихо-тихо:       — Ксюх…       Ксюша вынула изо рта зубную щетку и посмотрела вопросительно.       — Прости меня, — услышала она и усмехнулась.       Много же тебе времени понадобилось, чтобы созреть, милая. Уж практически два месяца не разговариваем, а ты только-только решилась.       — Правда, прости. Я дура такая была.       «Была»? Ну конечно. Ты не была дурой, ты ею и осталась. Таскаешься с Виталиком по всему студгородку, в рот ему заглядываешь. Дура и есть.       — Ладно, Жень, — сказала вслух, — забудь. Что было — то было. Проехали.       И правда — проехали. Со временем Ксюша привыкла, притерлась, перестала дергаться при появлении Виталика, даже здороваться с ним начала. Вот только ночами было тяжело — когда он оставался у Женьки, и скрипела-скрипела кровать под ними, и лились-лились слезы из уставших Ксюшиных глаз.       Правда, были и плюсы: теперь вечерами они частенько сидели все вместе в их комнате — Ксюша, Аллочка, Женька, Виталик и Лека. Разговаривали, пили чай, смеялись даже.       Ксюша с Лекой ходили курить: прятались в умывалке, прикуривали от одной зажигалки и молча смотрели на улетающий в приоткрытое окно дым. Интересная она была, эта Лека, и странная. Вся такая — порыв и пламя, а в следующую секунду — отстраненная и ледяная. За Женькой ходила хвостом, на Виталика поглядывала зверем, но виду не подавала. Ксюше иногда очень хотелось спросить ее: «Как же так»? Но она молчала.       Их как будто роднила эта общая, невысказанная тайна — они вздыхали по разным людям, но вздыхали, в общем-то, вместе.       Это их и сблизило. Как-то раз, когда Виталик первый раз заговорил при всех о женитьбе, Ксюшины нервы не выдержали и она выскочила в коридор в слезах. А утешать ее отправилась — кто бы мог подумать — Лека.       Нашла в умывалке, обняла, прижала к себе. Ксюша плакала ей в плечо, Лека гладила ее по спине.       — Ты красивая, — шептала она, прижимая Ксюшу крепче и крепче, — в твоих глазах утонуть можно. И такая мягкая, теплая…       Ее голос успокаивал, ласкал своими прикосновениями. И на секунду, прежде чем прижаться к Леке еще крепче, Ксюша подумала вдруг: «Нет? А почему бы и нет»? Forward. Play.       — Лека, прекрати! — Ксюша с ужасом оглянулась по сторонам: не увидел бы кто.       Они сидели на лавочке, на площади рядом с общагой и Лекины руки слишком активно забирались Ксюше под футболку.       — А если не прекращу? — спросила она и в синеве ее глаз Ксюша ясно различила издевку. — Что будет? Все узнают, какая ты порочная?       Засмеялась, взъерошила Лекины волосы.       — Сама ты порочная. Трахнула меня прямо в умывалке, как будто так и надо.       Лека скорчила зверскую рожу и подвинулась поближе.       — Что-то ты не слишком сопротивлялась, — заявила она, потихоньку прокрадываясь ладонью к Ксюшиному плечу. — А, Ксюх? Не слишком?       Они хохотали, борясь в объятиях друг друга и Лека вышла победителем: скрутила Ксюшу в клубок, обхватила руками и прижала к себе.       — Так-то, — подышала в волосы, — мала еще со мной бороться.       Ксюша проглотила возражения. Она совершенно расслабилась в Лекиных руках и ей вдруг стало все равно, видит их кто-то, или не видит, а если видит — то что подумает.       «Я слишком долго убегала от этого. Может быть, попробовать больше не бегать?»       С ней было не так, как с Ирой. Они почти не разговаривали — на любые вопросы Лека отшучивалась, попытки поспорить оставляла без внимания. И было в этом что-то яркое и не испытанное доселе: возможность отдать первенство другому и не претендовать на него больше.       Они ходили гулять, и Ксюша шла за Лекой. Они хохотали вечерами в комнате, и Ксюша сидела между раздвинутых Лекиных ног, чувствуя ее спиной. Они целовались, и Ксюша просто отдавала ей свои губы.       — Ты такая покорная, — шептала Лека ей на ухо, когда им удавалось остаться одним в запертой комнате, — такая моя…       Ее руки раз за разом становились все нежнее и нежнее. Она целовала каждую клеточку Ксюшиного тела, и наслаждалась ею.       — Смотри, — говорила, положив Ксюшину ладонь на свою грудь, — здесь нет ничего страшного. Это просто я. И мое тело. И неважно, мужское оно или женское — важно, что ты чувствуешь, когда трогаешь меня.       Это было так удивительно и ново! Как будто это правда легко — касаться ее, зарываться губами, гладить где захочется и радоваться реакции.       — Я не знаю, как это делать, — честно призналась Ксюша однажды, когда простых поглаживаний Лекиного тела ей стало мало, и хотелось большего, и было страшно.       Лека улыбнулась в ответ, в синих ее глазах заблестела нежность.       — Просто делай то, что ты хочешь, — сказала она, — здесь нет «правильно» и «неправильно», есть только то, что ты хочешь, и чего хочу я.       Она направляла Ксюшины руки, выгибалась под ними, стонала.       — Смотри как я реагирую на тебя. Смотри, как мне нравится то, что ты со мной делаешь.       Они словно учились танцевать — одна следовала за другой, извивалась в ее объятиях, училась поддержке.       — Ты влюбилась? — спросила как-то Женька, когда Ксюша, счастливая, пришла в комнату и с улыбкой упала на кровать.       Влюбилась ли она? Наверное, нет. Ведь им по-прежнему было не о чем разговаривать, да и сердце ее при виде Леки оставалось спокойным. Но было в этих отношениях что-то важное и ценное, и было в Ксюшиной душе что-то теплое и нежное. Что-то, благодаря чему она смогла почти честно ответить «Да».       Постепенно дошло до того, что они даже перестали таиться. Да и невозможно было таиться с Лекой — она то и дело вспыхивала Ксюше навстречу, брала за руку, принималась целовать. Их увидели вместе раз, другой, третий… И Ксюша с удивлением поняла, что ничего не произошло. На нее не стали показывать пальцем, не стали смеяться — людям кругом было словно все равно.       Вот только Ира, однажды встретив их в коридоре, моргнула резко и, сжав губы, пошла в другую сторону. Forward. Forward. Play.       — У тебя именно в институте случились первые отношения с женщиной? — спросила Лена. Она лежала на боку, лицом к лицу с Ксюшей, и внимательно на нее смотрела.       Ксюша замерла.       — А с чего ты взяла…       Лена засмеялась и ухватив Ксюшину руку, положила себе на грудь.       — Помнишь? Тут кое-что имеется. И оно многое понимает.       Ксюшины губы изогнулись в усмешке. Она немного пошевелила пальцами, наслаждаясь тем как изменилось от этого лицо Лены.       — Все еще хочешь об этом поговорить? — спросила, подмигнув.       Пристально глядя Ксюше в глаза, Лена накрыла ее ладонь своей и направила их сплетенные руки на вторую грудь.       — А ты?       Наверное, не стоило этого делать. Нет, не наверное — даже наверняка, но Ксюша вдруг снова ощутила давно забытое «хочу». Лена подобралась слишком близко, она даже не заметила, как это произошло, но теперь, когда теплое стало горячим, думать было уже поздно.       Она завела Ленину руку за спину и только там отпустила. Обняла за талию, успев удивиться, какая же горячая у нее кожа — ее жар ощущался даже через ткань летнего платья.       — Я говорила, что ты играешь с огнем? — спросила, проводя кончиками пальцев по позвоночнику.       Лена пошевелилась, опуская ладонь на Ксюшину щеку.       — А кто сказал, что я играю? — улыбнулась.       Она больше ничего не делала — только касалась ладонью и смотрела, но почему-то именно от этого у Ксюши было ощущение, словно они падают, летят глубоко в пропасть.       — Чего ты добиваешься? — сделала она еще попытку. — Чего хочешь?       Лена убрала руку и немного приподнялась, отодвигаясь. Она смотрела по-прежнему ласково, но за лаской Ксюша различила оттенки грусти.       — Не думаю, что ты уже готова услышать, чего я хочу, — сказала она. — Может быть, когда-то позже.       — Когда позже?       — Может быть, когда ты перестанешь спрашивать. Back. Back. Play.       — Олимпиада? — Ксюха подняла глаза на Елену Васильевну и едва удержалась чтобы не захохотать. — Вы шутите?       — Вовсе нет.       Она ласково смотрела на Ксюху сверху вниз. Та сидела за партой и не верила своим ушам.       — Да ладно вам, — все-таки засмеялась, — где я, а где олимпиада? Вы что?       — А мне кажется, это хорошая идея, — Анастасия Павловна подошла к ним и встала рядом с Завадской. Улыбка сползла с Ксюхиного лица, будто и не было ее. — Ты прекрасно учишься, а в последнее время стала очень… усидчивой. Кто, если не ты?       Ксюха нахмурилась и принялась собирать учебники. На Анастасию Павловну она не смотрела.       — Кто угодно, — сказала наконец, когда все книжки были собраны в сумку, — но точно не я.       Вылезла из-за парты и вышла из класса.       Завадская нагнала ее на полпути до лестницы.       — Стоять, — скомандовала, хватая за плечо, — мы еще не закончили!       — Мы закончили, — Ксюха развернулась и гневно посмотрела на нее, — я не пойду ни на какую олимпиаду. Забудьте.       — Даже ради меня?       Она с трудом проглотила комок. Елена Васильевна смотрела без улыбки, рука ее по-прежнему лежала на Ксюхином плече.       — Ладно, — кивнула она, и, снова сделав разворот, пошла дальше.       Ради вас. Ради нее. Ради того, чтобы вы отстали наконец уже все от меня и оставили меня в покое. Forward       В последние месяцы ей не часто удавалось побыть наедине с собой. Натянутый на плечи новый образ давил, сковывал движения, и — главное — отнимал кучу сил. Теперь она гладила свою одежду, выполняла домашние задания, заучивала ответы из учебника и ненавидела каждую секунду своей жизни.       Кто знал, что это окажется так сложно? Играть роль хорошей девочки, стискивая зубы проходить мимо, заставлять себя не смотреть, не слышать, и — главное — ничего не делать.       Сегодня Ксюха решила, что ей нужна передышка. Накинула на плечи куртку, написала маме записку и ушла на весь вечер к Кубани — там было ее любимое с детства место: укромный уголок у самой воды, где никто не мог ее видеть и откуда никого не могла видеть она.       Она села прямо на камни, достала из кармана мятую пачку сигарет и закурила, поморщившись.       — Что дальше? — спросила вслух у воды. — Что же будет с нами дальше?       И ответ пришел сам собой: дальше не будет ничего.       Меньше чем через год она уедет в другой город. В город, который она уже заранее ненавидела. Меньше чем через год она уедет навсегда. И тогда уже будет неважно, есть эта любовь, или нет ее больше — все просто закончится, только и всего.       Горький дым струей вошел в легкие и вырвался наружу.       — Что-то я сделала не так, — подумала Ксюха, — что-то очень-очень важное я сделала не так.       Шесть лет. Шесть чертовых лет, и это чувство не прошло. Чего только она ни делала, чтобы избавиться от него — и все тщетно. Как бы она ни врала себе, всегда и во всем была только Анастасия Павловна, и никто больше.       — Почему? — спросила она у воды. — Ну почему? Что такого есть в этой женщине, от чего я могу думать только о ней? Ну что в ней такого?       Ответа не было. Она достала из внутреннего кармана куртки фотографию и при одном взгляде сердце снова забилось под горлом. Анастасия Павловна… Это имя так нежно перекатывалось на языке, что его хотелось произносить вечно. Анастасия Павловна…       Она подумала вдруг, что на самом деле все, что тревожило ее и год, и два назад, как-то вдруг перестало иметь значение. Пошлая ли это любовь? Извращенная ли? Нет. Ксюха не ощущала никакой извращенности. Только острое, сладкое, мучительное в своей горечи чувство.       «Все, что я делаю — я делаю для тебя».       И кажется, получилось, разве нет? Несколько месяцев она ведет себя как паинька, несколько месяцев Анастасия Павловна улыбается и хвалит ее на занятиях, и несколько месяцев Ксюха медленно и тихо умирает.       — Страдать изволим? — он появился как всегда неожиданно, приземлился позади Ксюхи, соединил ладони на ее животе. Она откинулась назад в его объятиях.       — Да нет, — ответила Ксюха. — Просто думаю. Как далеко я могу зайти в своем желании сделать ее жизнь проще и легче, а, Джон?       — Не знаю, детка. Как по мне, ты и так уже слишком далеко зашла.       Может и так. Но кто считает? Кому дано отмерить, слишком это далеко или еще не слишком? Кто может с уверенностью сказать: «Вот здесь, в этом самом месте, уже пора остановиться»?       — Ты решила с институтом? — спросил Женя.       — Решила, — стиснула зубы Ксюха, — родители за меня все решили. Педагогический.       — Почему именно педагогический? Ты все не оставляешь надежды вернуться потом работать в свою школу?       Зубы стиснулись еще сильнее.       — Потому что они предложили альтернативу: или Таганрогский педагогический, или МФТИ.       — А в Москву ты не хочешь.       — А в Москву я не хочу.       Она снова посмотрела на фотографию. Анастасия Павловна улыбалась, глядя в объектив фотокамеры. Глядя на нее — такую счастливую — Ксюха подумала, что ей уже давно не нужно смотреть: даже с закрытыми глазами она может видеть, какие у Анастасии Павловны глаза, какие руки, какие плечи, какой запах.       — Детка, — Женя за ее спиной нашел мелкий камушек и швырнул его в реку. — Что с тобой все же?       — Ничего, — улыбнулась Ксюха с горечью. — Со мной уже несколько месяцев как ничего. Сегодня они уговорили меня пойти на олимпиаду. Понимаешь, Джон, олимпиаду!       Она развернулась в его руках и гневно заглянула в его лицо.       — Понимаешь, до чего дошла игра в пай-девочку? Они хотят, чтобы я участвовала в олимпиаде!       — А почему тебя это так оскорбляет?       — Да потому что это все мерзко! — выкрикнула она. — Я и раньше училась хорошо. Я и раньше получала отличные оценки. Но никому даже в голову не могло прийти отправить меня на эту чертову олимпиаду! А теперь? Теперь — да. Теперь — можно. И знаешь, что это значит?       — Это значит, что в этой системе покорность ценится куда больше, чем знания, — Женя прижал ее к себе, трясущуюся от злости и принялся гладить по голове. — Успокойся, детка. Ты так орешь, словно это для тебя новость.       — Нет, не новость, — согласилась Ксюха. — Но я все больше прихожу к выводу, что это не наша школа такая. Это весь мир такой, Джоник. Чем покорнее ты — тем больше тебя ценят. И значит, знания, опыт, душевные качества не значат ничего. Веди себя хорошо — и будешь на вершине мира. И все тебя будут…       — Любить, — закончил вместо нее Женя. И продолжил. — Но давай зайдем с другой стороны. Ты стала покорной. И?       — И что? — не поняла Ксюха.       — Стала ли она любить тебя больше?       Из ее горла вырвался нервный смешок. Она спрятала лицо на Женином плече и ответила глухо:       — Нет. Но она и до этого меня не любила. Хоть в лоб, хоть по лбу — один черт.       — Тогда я не понимаю, зачем ты это делаешь? Пока целью хорошего поведения было добиться ее любви — в этом был смысл. А теперь?       — Целью никогда не было добиться ее любви! — вспыхнула Ксюха. — Никогда.       — Тогда что?       Она выкарабкалась из его объятий и, достав сигареты, закурила снова.       — Ответь, — настаивал Женя, — я хочу знать.       — Я хотела… — она затянулась глубоко и все же решилась. — Я хотела, чтобы она мною гордилась, только и всего.