PLAY

Forward. Play.       Ася сидела на полу, подогнув под себя ноги и упираясь щекой в Ксюшино колено. Она очень устала — устала от этого кажущегося теперь бессмысленным разговора, от бессонной ночи и, кажется, просто от жизни.       Почему нельзя просто, вот прямо сейчас, поднять голову и сказать Ксюше, честно сказать, открыто: «Я люблю тебя»? Почему Ксюша не может просто поверить в то, что это возможно, в то, что это действительно так? Почему?       — Почему тебе это не нравилось? — cпросила Ксюша. — Я думала, тебе все равно.       Ася вздохнула. Добавить к нагромождению лжи еще одну? Или сказать наполовину, но все-таки правду?       — Потому что я не понимала таких отношений, и если с тобой на тот момент мне все было уже ясно, то представить в этом Лену было слишком сложно.       Она все-таки посмотрела вверх и увидела в Ксюшиных глазах слезы. Господи, да сколько же еще боли придется ей вынести?       — Тогда я не понимаю, — воскликнула Ксюша. — Почему тогда, потом, когда все это произошло, ты позвонила именно мне?       — Потому что мне больше некому было звонить.       Это было правдой. Чистой правдой — от первого до последнего слова, и это было одним из тех поступков, за которые иные люди винят себя потом всю оставшуюся жизнь.       — Я очень виновата перед тобой, — сказала Ася. — И самое главное в том, что позвонила тогда. Это была, наверное, самая большая ошибка в моей жизни.       — Почему? — Ксюша вдруг рванулась, и оказалось рядом, на полу. Встала на колени и схватила Асю за руки. — Почему?       — Да потому что я воспользовалась тем, что ты любила меня! — в отчаянии выкрикнула Ася, пытаясь вырвать руки назад, но Ксюша не дала: схватила еще крепче и сжала. — Я не могла, я не должна была этого делать. Я поставила тебя в ситуацию, в которой даже и выбора-то не было! И я ненавижу, ненавижу себя за это.       Слезы текли по щекам, поверх царапин, и отзывались дикой болью. Ася сжала губы, чтобы не разрыдаться еще сильнее, но это не помогало. Ксюша молча смотрела на нее и крепче и крепче стискивала ее руки.       — Тебе было так плохо эти годы, да? — спросила она и на ее лице Ася вновь увидела четырнадцатилетнюю школьницу, с ужасом ожидающую ответа.       — Нет, — торопливо сказала она сквозь слезы. — Нет! Мне не было плохо, Ксюшка, и из-за этого я ненавижу себя еще сильнее. Как ты не понимаешь? Если бы мне хотя бы было плохо, то я бы чувствовала, что все честно, но плохо мне не было!       Последние слова она прокричала. И в ту же секунду Ксюша рывком притянула ее к себе, обхватила руками, и принялась укачивать, словно маленького ребенка. Ася рыдала, уткнувшись носом ей в шею, и всхлипывала, и пыталась что-то говорить еще, но Ксюша только качала головой, и прижимала ее крепче и крепче.       — Я так люблю тебя, — сказала она вдруг. — Я так тебя люблю…       Потом, когда Ася успокоилась и перестала всхлипывать, они одновременно принялись подниматься с пола. Оглядели друг друга, как будто другими глазами, и, посмеявшись, принялись обрабатывать раны. Асины царапины на лице, Ксюшины кровоподтеки на лодыжках. Вытирая с пола кровавые пятна, Ася то и дело кидала взгляд на стоящую рядом Ксюшу. А Ксюша улыбалась. И казалось, что холода в ее зеленых глазах стало немного, совсем немножечко, меньше.       — Знаешь, — сказала вдруг она, и Ася замерла в ожидании продолжения. — Если бы я тогда поняла, что тебе это не нравится, я не стала бы с ней спать.       Усмехнулась каким-то своим мыслям и ушла на кухню. Ася продолжила мыть пол. Back. Play.       — Ковальская, выходи, долго тебя еще ждать?       Ксюша, спотыкаясь в наполовину натянутых джинсах, рванула к окну, выглянула и с трудом разглядела через зелень деревьев стоящую у подъезда Лену.       — Завадская, блин! Дай мне хоть штаны надеть! — заорала она в ответ.       — По мне, так хоть голая, но выходи уже наконец!       Чертыхаясь, Ксюша застегнула джинсы, натянула первую попавшуюся под руки футболку и сунув ноги в шлепанцы, выкатилась по лестнице из подъезда. Лена ждала ее, притоптывая ногой от нетерпения.       — Ну и сколько можно собираться? — спросила она, корча недовольную физиономию.       — Ты обалдела? — вместо ответа спросила Ксюша. — Ты позвонила ровно 3 минуты назад. Ты действительно считаешь, что нормальный человек за это время может собраться?       — Нормальный не может, а ты — вполне, — засмеялась Лена. — Идем уже! Мы опаздываем.       — Да куда?..       Лена ухватила ее за руку и потащила за собой. Только бы не на очередной школьный сабантуй! Только бы не на какую-нибудь тусовку старых друзей. Никаких друзей в этот воскресный день Ксюше не хотелось совершенно.       — Ленка, да куда мы идем-то?       Все вопросы оставались без ответа. И только когда Лена свернула в очередной переулок, в Ксюшину голову стали закрадываться сомнения. Она знала эту дорогу. Да, она слишком хорошо ее знала.       — Ты обалдела? — крикнула она, рывком отнимая руку и делая шаг назад. — Куда мы идем?       — На день рождения, — Лена, казалось, даже внимания не обратила на эту вспышку. Продолжила ласково улыбаться. — Слышала о таких праздниках? Это когда нормальные люди собирают друзей, чтобы порадоваться дню, когда они появились на свет.       — На чей день рождения? — сквозь зубы спросила Ксюша, хотя уже знала ответ.       — На Настин, чей же еще. Идем уже! Она пригласила нас обеих, если тебя волнуют эти интеллигентские заморочки.       Пригласила их обеих? Ксюша не верила своим ушам. Да как так может быть-то? Пригласила?       — Ты шутишь что ли? — растерянно спросила она.       — Какие уж тут шутки, — Лена снова схватила ее за руку, и потащила за собой. — Мы и так опаздываем, а еще цветы надо купить. Так что давай шевелись.       Не верилось, но по всему выходило, что Лена правда не шутит. Они остановились у цветочной палатки, купили первый попавшийся букет (будь Ксюшина воля, она скупила бы все букеты, представленные в ассортименте, но Лена не дала), и побежали дальше.       А вот и знакомый подъезд, перед которым она провела очень, очень много времени в ожидании. Железная дверь, второй этаж, и — бело-черный звонок в квартиру.       — Успели, — удовлетворенно улыбнулась Лена, оглядывая Ксюшу с головы до ног и поправляя на ней футболку. — Звони.       — Сама звони, — пробормотала окончательно растерявшаяся Ксюша. Она едва почувствовала поцелуй в губы, которым наградила ее Лена, прежде чем дверь открылась.       Анастасия Павловна стояла на пороге и улыбалась им. И все сомнения исчезли, и страхи исчезли тоже. Ксюша рывком сунула ей букет и пробормотала что-то невнятное.       — У Ксенечки проблемы с вербальным выражением поздравлений, — объяснила Лена, обнимая Асю и запечатлевая на ее щеке поцелуй. — Поэтому я поздравляю тебя от нас обеих.       Не успев опомниться, Ксюша оказалась в квартире, а еще через секунду — в комнате с парадно накрытым столом, вокруг которого стояло всего пять стульев. Из кухни доносились звуки льющейся воды, из чего Ксюша сделала вывод, что часть гостей уже здесь.       — А Кирилл не приедет? — спросила Лена, пересчитав стулья, и усаживаясь на один из них.       — Нет, — ответила Анастасия Павловна. — Ксюша, помоги пожалуйста достать вазу, она на самом верху стенки.       Ксюша рванулась вперед, едва не уронив по дороге несколько стульев, одним движением вскочила на табуретку, и глядя сверху вниз отдала вазу Анастасии Павловне.       Господи, какой красивой она была сегодня!       Крупно завитые локоны волос, собранные сзади лентой, длинное лиловое платье с открытыми плечами, и совершенно удивительное лицо — теплое, с отливающей свежестью кожей, с огромными, потрясающими глазами.       Теплая, да. Она была сегодня — средоточие всего тепла в этом мире. Тепло говорила, тепло двигалась, тепло пахла.       Гостей за столом и правда оказалось немного. Вскоре после Ксюши и Лены пришла какая-то подруга Анастасии Павловны, а еще через несколько минут в комнате появился мужчина.       Он вынес из кухни большое блюдо с курицей, обложенной отварным картофелем, водрузил блюдо на стол, и посмотрел на присутствующих.       — Денис, это Ксюша, — сказала Анастасия Павловна. — Ксюша, это Денис. Мой муж.       Если бы прямо сейчас весь верхний этаж вдруг решил обрушиться на них сверху, это произвело бы на Ксюшу меньшее впечатление. И дело было не в том, что «муж». А в том, что в этом стоящем рядом с ней мужчине она узнала ублюдка, которого когда-то ненавидела всей душой.       — Очень приятно, — кивнул Денис, протягивая Ксюше руку.       Она молча смотрела на него, но руки в ответ не подавала. Дождалась, пока опустит, и только потом сказала: «Симпатичная прическа. Очень вам идет».       Незаметно оказавшаяся рядом Лена дернула ее сзади за майку и громко рассмеялась.       — Не обращай внимания, Ден, — сказала она, — Ксюша всем так говорит.       Она пинком подтолкнула Ксюшу к столу и сказала:       — Чего же мы ждем, товарищи? Пора бы начать застолье.       Странный это был праздник. Четверо женщин и один мужчина, казалось, весело проводили время: провозглашали тосты, раскладывали закуски, рассказывали веселые истории. Но одна из этих женщин молча смотрела на другую, даже не пытаясь спрятать напряженный, настороженный взгляд. Еще одна — постоянно пинала под столом эту первую, и, не добившись успеха, переходила к рассказу новой истории.       Денис ухаживал за всеми присутствующими дамами, но за Анастасией Павловной особенно: он то и дело опускал руку ей на плечо, предлагал блюдо с хлебом и поглядывал на нее собственническим взглядом.       Когда большая часть еды, вкуса которой Ксюша даже не почувствовала, была съедена, наступило время танцев, и Денис отправился за магнитофоном. Ксюша же нащупала сигареты в заднем кармане джинсов, и вышла в подъезд.       Она курила, стоя у перил, глубоко затягиваясь, и выдыхала дым — словно выплевывала. Сзади послышался треск открывающейся, а потом и закрывающейся двери.       — Ну и зачем ты меня сюда притащила? — спросила Ксюша сквозь зубы, не оборачиваясь.       — Потому что я ее попросила.       Она дернулась, роняя сигарету на пол, и, обернувшись, попятилась.       — Анастасия Павловна…       — Протест ради протеста, да, Ксюш? — Анастасия Павловна вытащила сигарету из ее пачки и зажав ее двумя пальцами, замерла.       Прикрывая ладонью огонек, хоть ветра в подъезде не было и быть не могло, Ксюша дала ей прикурить. И закурила сама. Снова.       — Снова не впечатляет? — спросила она, затягиваясь.       — Не особенно, — покачала головой Анастасия Павловна.       Тогда Ксюша согласно покивала, как будто это хоть что-то объясняло, и сделала еще затяжку.       «Заткнись. Просто заткнись. Не говори ничего».       Стиснув зубы от напряжения, она сосредоточила взгляд на руках Анастасии Павловны. На таких ухоженных, таких тонких, таких красивых руках. На одной из которых яркой синевой расцветал синяк.       — Зачем вы живете с человеком, который делает это с вами? — спросила Ксюша, изо всех сил стараясь оставаться спокойной. — Почему не найдете кого-то получше?       Анастасия Павловна посмотрела на нее и вздохнула.       — Тебе не кажется, что это не твое дело, Ксюш?       — Кажется. И все же?       Она чувствовала: еще немного, и сорвется. Но было нельзя. Нужно было держать себя в руках, поэтому Ксюша изо всех сил стиснула кулак — так, что ногти впились в кожу.       — Я люблю его, — сказала Анастасия Павловна, — наверное, я просто его люблю.       Кулак сжался еще крепче. Дверь снова скрипнула и на площадку вышел Денис. Очень веселый и нетрезвый Денис.       — Что вы тут?... — начал он и оборвал себя на полуслове. Улыбаясь, посмотрел на сигарету, зажатую между пальцами Анастасии Павловны.       Ксюша затушила окурок в железной банке, привязанной проволокой к перилам. Молча смотрела, как Денис берет Анастасию Павловну за предплечье и крепко сжимает, заставляя выронить сигарету на пол, и продолжая улыбаться.       — Руки, — не то сказала, не то прошипела она.       — Извини? — все так же улыбаясь, он кинул на нее любопытный взгляд.       — Руки убери.       В ее груди клокотало что-то, и взрывалось, и разлеталось на осколки. Какие-то невидимые тиски сжимали плечи и горло.       Анастасия Павловна вскрикнула еле слышно, и тиски сломались.       Она ударила его в челюсть — тем самым, сжатым до крови кулаком. И в момент, когда костяшки ее пальцев соприкоснулись с его кожей, ощутила огромное, бесконечное, вселенское счастье.       Каким-то образом они вдруг оказались на полу. Катались по нему в полной тишине, нанося друг другу удары. В какую-то секунду Ксюшины пальцы схватили его волосы и изо всех сил дернули вверх, а потом вниз.       А затем пришла боль.       Ярость никуда не делась, и, наверное, именно поэтому Ксюша не потеряла сознания. Она слышала, как хрустнула кость в носу, ощутила вспышками боль в плече, в ребрах. И все закончилось.       Звуков по-прежнему не было слышно. Она видела открытый рот Анастасии Павловны — открытый, и какой-то искаженный, словно вывернутый. Видела светло-зеленый потолок комнаты, в которую ее принесли, и Ленино лицо — испуганное, с широко распахнутыми глазами. А потом все ушло, и осталась только Анастасия Павловна. И звуки вернулись.       Она сидела рядом с ней на полу — Ксюша лежала спиной на ковре, захлебываясь бьющей из носа кровью — и пыталась приложить к этой крови платок.       — Зачем? — шептала Анастасия Павловна, и из ее глаз, размазывая косметику, текли слезы. — Господи, ну зачем?       — Я говорила ему, что если он сделает это снова — я убью его. И я убью.       Ксюша рванулась, пытаясь подняться, но Анастасия Павловна не дала: навалилась, рукой прижала к полу.       — Ксюшка, господи, ну зачем? — прорыдала она, и слова вдруг пришли сами собой.       — Потому что я люблю вас, — сказала Ксюша просто, и Анастасия Павловна вдруг отпрянула от нее, словно отпрыгнула. Но это было уже все равно.       — Потому что я люблю вас больше, чем саму себя, — повторила она, поднимаясь на ноги. — Вот почему.       Она шла, шатаясь, будто пьяная, и поддерживала норовящие упасть к ногам ребра. Кровь из носа заливала футболку, делая ее грязно-коричневой.       Откуда-то вдруг рядом появилась Лена. Схватила Ксюшу за плечи, и повела с собой. Ксюша не понимала, куда. Теперь, когда звуки вернулись, и стали вдруг очень громкими, почему-то стала пропадать картинка. Она не видела, куда идет, не видела, куда ступает ставшими непослушными ногами.       Но слышала она очень хорошо.       — Лена, там Вадик за тобой приехал. Может, он вас в больницу отвезет? Ленка, ты слышишь? Там твой муж с машиной.       Она почувствовала, как сжалась ладонь на ее плече, и тут же исчезла — будто ее и не было. Значит, муж. Ладно.       Звуки снова пропали.       Don't you cry tonight       I still love you baby       Don't you cry tonight       Ступенька. Еще одна. Еще. Ничего не видно, кровь как будто заливает глаза, и уши.       «Не плачь сегодня. Я все еще люблю тебя, детка. Не плачь сегодня».       Don't you cry tonight       There's a heaven above you baby       And don't you cry tonight       Улица дышит весной. И Ксюша дышит вместе с ней. По ровной дороге шаги даются легче, быстрее. Никого нет кругом — ни единого человека. Только небо над головой, и серый асфальт под ногами.       «Не плачь сегодня. Небесные крылья распускаются над тобой. Не плачь сегодня».       Это так правильно и так тепло. Даже продолжающая литься кровь, даже отрывающиеся ребра. Не плачь сегодня. Потому что все было правильно, и каждый получает то, что заслуживает.       И Ксюшино сердце спокойно, потому что она знает: все правильно. Все верно. Все так, как и должно быть.       Не плачь сегодня.       Потому что.       Все, что я делаю — я делаю для тебя. Stop. Play.       — Детка? Детка! Черт, да что же это такое? Детка, ты слышишь меня? Открой глаза! Да вызовите кто-нибудь скорую наконец! Stop. Play.       — Она здесь? Просто скажите — она здесь?       — Справки даем только родственникам.       — Да просто скажите, здесь ли она, черт бы вас побрал совсем! Stop. Play.       — Иди, пожалуйста! Пожалуйста, я умоляю тебя, только на сегодняшний день, не трогай меня! Stop. Noise. Play.       Она провела в больнице почти месяц. Сначала была операция на легком — его задел осколок сломанного ребра. Потом лечили искривление носовой перегородки. Потом надели на корпус бандаж, выдали коробку анальгина и отправили домой.       Но домой она не пошла.       В гостинице им дали тот же номер, в котором два года назад они останавливались с Ирой — чем не насмешка? Женя помог ей разуться, улечься на кровать, и присел рядом.       — Хочешь, я схожу и заберу твои вещи? — спросил он, держа ее за руку.       — Нет.       Он кивнул, соглашаясь. Все эти двадцать с лишним дней он провел с ней рядом — никого другого пускать в палату она не разрешила. Даже когда пришли родители — не разрешила тоже.       — Тебе нужно позвонить отцу, — сказал он, опуская ладонь на ее лоб в попытке определить, есть ли температура.       — Знаю.       — Давай я схожу и попрошу кого-нибудь забрать твои вещи? А ты позвонишь ему?       — Нет.       Они говорили так же, как все эти три недели: он пытался спросить, предложить, заставить — она отделывалась короткими словами в ответ. Смотрела в потолок — днем и ночью. Прислушивалась к чему-то — как будто к еле слышной музыке где-то в глубине.       Была послушной: спокойно ела все, что ей приносили. Спокойно принимала лекарства. Спокойно ходила на перевязки. А потом ложилась, и снова смотрела в потолок.       — Детка, — тихо сказал Женя, укладываясь рядом с ней на кровать. — Ох, детка… Stop. Play.       Мир вокруг был таким теплым и таким ясным. Ксюша понимала: впервые за долгие годы она вдруг позволила себе выдохнуть. Лежала молча на кровати, перемалывая в голове ненужные мысли, улыбалась про себя, и снова лежала.       Впервые за долгое время она не искала смысла, не задумывалась о причинах, и не размышляла о будущем. Словно давала себе передышку, время прийти в себя.       И это время пришло. На пятый день жизни в отеле она проснулась, открыла глаза и поняла, что отдых закончился. И снова началась жизнь.       — Да неужели, — хмыкнул сидящий на подоконнике и курящий какую-то немыслимо-длинную сигарету Женя. — Решила вернуться?       — Похоже, что так.       Она с трудом сползла с кровати, держась рукой за грудь и охнула от боли.       — Разве таким травматикам, как я, не положены наркотики? — спросила, отбирая у него сигарету, и глубоко затягиваясь.       — Думаю, таким идиоткам, как ты, точно не стоит курить, пока ребра не срастутся, — улыбнулся Женя.       — Да, точно не стоит.       Она смотрела в окно, и раз за разом втягивала в себя горький дым. Все было так похоже и непохоже одновременно. Когда из этого номера уезжала Ирка, было синее небо, и яркое солнце. А сейчас — только тучи и мелко накрапывающий дождь.       — Что будет дальше, детка? — спросил Женя, и она пожала плечами.       — Я еще не решила. Нужно решить сейчас?       — Нет. Наверное, нет.       О том, что произошло, они смогли поговорить еще через неделю, когда боль в ребрах стала не такой яростной, а синяки на лице окончательно сошли на нет.       Вышли на улицу, брели под руку к Кубани, вдыхали запах весенних цветов и разговаривали.       — Все было правильно, — сказала Ксюша, отвечая на незаданный вопрос. — Самое смешное, что я абсолютно в этом уверена. Каждый получил то, что заслужил, только и всего.       — И ты?       — И я. Я не должна была лезть в ее жизнь. Не должна была вмешиваться. Но вмешалась, и это был мой выбор. Так что все честно. Она выбирает себе этого мужика и получает побои. Я заступаюсь за нее без спроса, и получаю то же.       — Звучит как-то фатально, — заметил Женя.       — Нет.       Ксюха остановилась резко и заглянула в его лицо.       — Не фатально, Джоник. Совсем нет. Я поняла теперь, что она пыталась мне объяснить. Есть просто выбор, и есть последствия этого выбора. И за свою жизнь каждый отвечает сам.       Это прозвучало резко и горько — Женя даже поежился.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Я хочу сказать, что у меня теперь развязаны руки. Я пыталась поступать так, как считала нужным, как считала правильным. Пыталась заботиться о чужих чувствах. И это было глупо, потому что в нашем мире это просто не работает. Всем плевать на самом деле, вот что я знаю теперь совершенно точно. Каждый просто живет так, как он хочет, и все. А уж принимать это или нет — это дело тех, кто рядом. Хотят принимать — ладно. Их выбор. Не хотят — пускай.       — Подожди, — он схватил ее за руку и сжал испуганно. — Ты пытаешься объяснить мне, что теперь тебе все равно, как другие будут реагировать на твои поступки? И она тоже?       Ксюха опустила глаза. Улыбнулась, и подняла их снова.       — А ее больше не будет, Джон. Ее в моей жизни больше никогда не будет. Forward. Play.       — Мы с матерью чуть с ума не сошли, нас не пускали к тебе, потому что ты не хотела! Что это значит, Ксения?       — Я скажу тебе, что это значит, папа. Это значит, что последнее, чего я хотела в больнице — это выслушать еще одну тираду о том, в чем я оказалась недостойной твоей фамилии. Это значит, что ты можешь идти в задницу вместе со своими принципами и установками, которые ты долгие годы впихивал мне в голову. Ты научил меня драться, научил быть сильной, смелой и хрен знает какой еще. Но вот тому, что такое любящий отец, ты меня научить не сумел. Forward. Play.       — Господи, Ксюшка! Боже мой, я так волно…       — Мне нечего тебе сказать.       — Но ты можешь меня хотя бы выслушать? Я хочу объяснить!       — Мне не нужны твои объяснения. Все ясно и так.       — Пожалуйста… Послушай…       — Нет. Дай мне руку. Чувствуешь? Это сердце тоже многое ощущает. И понимает многое. Например, то, что ваш мир мне не подходит. Я думала, что этот мир — единственно правильный, и что я должна постараться стать его частью. Но нет. Мир, в котором женщина живет с мужчиной, который ее бьет — это не мой мир. Мир, в котором скучающая жена заводит любовницу, чтобы пощекотать нервы себе и мужу — это не мой мир.       — Откуда ты…       — Молчи. Оно многое понимает, так? Ты никогда не смогла бы проводить со мной столько времени, если бы он не знал. А теперь разворачивайся и вали отсюда ко всем чертям. Тебя никогда не было. Я не помню, кто ты. И не хочу этого помнить. Forvard. Play.       — Значит, вот что ты решила? ЭТО — твое решение?       — Да.       — Ты идиотка! Просто идиотка! Ты собираешься сломать жизнь человеку, который заслуживает всего самого хорошего в этом мире! И зачем? Всего лишь от того, что тебя загрызло собственное одиночество? А ты подумала о том, как ты будешь жить с этим потом? Сможешь ли выносить сама себя, зная, ЧТО ты сделала? Ты бьешь ее снова и снова, это будет уже третий раз. Третий раз, Ксень! Сколько же еще слез она должна пролить, прежде чем ты остановишься?       — Кто знает, что будет завтра? Возможно, мы будем жить долго и счастливо, а, может, и нет. Откуда тебе знать?       — Я знаю тебя! И знаю, что это лишь очередная передышка, которая закончится так же, как заканчивались все предыдущие. Ты никого не щадишь, идешь по трупам, и то, что себя ты не способна щадить тоже, не делает тебя лучше.       — Для тебя это новость? Я думала, мы выяснили это еще много лет назад, и ты знаешь про меня больше, чем кто-либо еще в этом мире.       — Да, детка, все так. Но всему есть предел. И в твоем случае этот предел настал сейчас. Остановись. Я прошу тебя, остановись, пока еще можешь, пока еще не разрушила то последнее, что в тебе еще осталось живого. Пока не сотворила то, что уже невозможно будет исправить. Я прошу тебя — остановись.       — Нет. Forward. Play.       Она уезжала из Краснодара рано утром. Сидела на лавочке, положив рядом сумку, и торопливо писала что-то на вырванных из блокнота листках. Лицо ее то и дело кривилось от подступающих слез, но слез не было. Только боль — бесконечная боль, отдающаяся в груди тупыми ударами.       «Да святится имя твое».       Я не знаю, прочитаете вы это или отправите в мусорный ящик, но почему-то прямо сейчас для меня важно скорее сказать, нежели чтобы меня услышали.       Я все поняла. И я больше не боюсь. Вы появились в моей жизни слишком давно для того, чтобы продолжать бояться. Если бы я могла, то очень многое сделала бы по-другому, но кто считает наши ошибки? И кто вправе решать, как и за какую ошибку нас наказывать?       Я получила сполна. Я так сильно хотела в ваш мир, так сильно мечтала на секунду прикоснуться к вашей жизни, что совсем забыла о том, каким мучительным и горьким может быть это прикосновение для нас обеих.       Вы для меня — это больше, чем жизнь. И больше, чем смерть. И больше, чем что-либо еще в этом мире. Эти секунды, в которые вы были рядом, я сохраню навсегда. И они были, я точно знаю: были, потому что как бы там ни было, я всегда знала, когда вы смотрите на меня, когда вы слышите меня, когда чувствуете меня.       Прошу вас, умоляю вас только об одном — будьте счастливы. Найдите то место, то время и того человека, с которым вы сможете быть счастливой — и будьте, пожалуйста, будьте счастливы! Я отдала бы целую жизнь за то, чтобы увидеть счастье в ваших глазах.       У вас все получится, и все будет хорошо. Вы справитесь с любой бедой, появившейся на горизонте. Я не хочу, чтобы вы плакали. Я не хочу, чтобы вам было больно. Я хочу, чтобы вы улыбались.       Помните этот день, первое сентября, когда на линейке я подошла к вам и подарила букет цветов? Помните выпускной, на котором цветы подарили мне вы? Эти мгновения я заберу с собой. Одно — как вершину нечеловеческого счастья. Второе — как глубину человеческого горя.       И все это — вы. Счастье и горе. Жизнь и смерть. Любовь и отчаяние. Больше чего бы то ни было в этом мире.       Я люблю вас, Анастасия Павловна.       Прощайте.       Она сложила листки вдвое. Где-то очень близко услышала гудок подходящего поезда. И торопливо написала на обороте:       «Если случится, что вы вспомните обо мне, и вам будет грустно, помните: самая лучшая песня у Guns N’Roses — это Don’t cry».       Письмо отправилось в почтовый ящик, а Ксения Ковальская по железным ступенькам забралась в поезд.       Шел две тысячи четвертый год. До прибытия поезда в Москву оставалось немногим более суток.