PLAY

Stop Back. Play.       — Насть, ты слышишь меня вообще? Я сказала, что выхожу замуж, а ты уставилась в свои сочинения, и даже голову не поднимаешь!       Ася удивленно глянула на Лену, с трудом оторвавшись от раскрытой тетради в линейку, и с еще большим трудом сдержав гримасу. Конечно, гримаса не относилась к Лениной новости — она относилась к тому, что было написано в этой тетрадке с зеленой обложкой.       — Я тебя поздравляю, — устало улыбнулась она. — Неужели Вадик все-таки тебя уговорил?       — Ой, да они меня всем колхозом уговаривали, — рассмеялась Лена, усаживаясь на краешек Асиного стола. — Две мамы, два отца, четыре бабушки и бесчисленное количество тетушек. Как же тут устоять?       Ася только плечами пожала. Ее никто никогда не уговаривал выйти замуж, поэтому она не смогла бы ответить, можно устоять в такой ситуации, или нет. Оба раза, когда она выходила замуж, это было нечто само собой разумеющееся — без предложения, без обручального кольца. Просто отношения доходили до пика «свадьба», переваливали через него, и постепенно начинали катиться с обрыва.       — Какую дату назначили? — Спросила Ася, увидев, что Лена удивленно смотрит на нее уже какое-то время и точно ждет новых вопросов. Как будто политес не соблюден до конца, ведь положено же в ответ на такие новости спрашивать, когда свадьба, где пройдет, какое платье планируется, и нет ли в скорой женитьбе каких-нибудь пикантных обстоятельств.       — Не знаю, мы еще заявление не подали, — безразлично ответила Лена, продолжая удивленно смотреть. — Скорее всего в мае будет.       — Чтобы всю жизнь маяться?       Лена захохотала, приняв Асины слова за шутку, а та говорила вполне серьезно. Первый из ее браков был заключен именно в мае, и поговорка сработала в их случае на все сто процентов. Вначале была большая любовь, потом не стало никакой, а после — осталась одна маета, когда и разойтись не получается, и вместе жить не выходит.       Ася зябко поежилась и поплотнее завернулась в длинную мохеровую шаль — несмотря на март месяц, из окна дул холодный воздух, проникал внутрь через поры кожи и намерзал льдинками на сердце.       Эта зима была слишком длинной. Краснодар словно впал в спячку, притормозив свой темп и пыл почти до нулевой отметки. Бесплотные тени медленно передвигались по улицам, металлические коробки автомобилей плевались выхлопными газами и, будто встряхиваясь, скидывали с себя по утрам снег. Наверное, все дело было в том, что за лето люди успевают глубоко погрузиться в иллюзию естественности и наличия смысла. Осенью эта естественность потихоньку отпадает, по кусочку, будто стирается защитный слой, и к зиме все приходят беззащитно-обнаженными, и оттого — печальными и тоскливыми.       — Что ты читала, когда я сообщила тебе свою радостную новость? — спросила Лена. — У тебя такое лицо было, как будто тебе очень хочется кого-нибудь убить.       — А мне и хочется, — вздохнула Ася. — Вернее, мне в данном случае, видимо, больше ничего не хочется.       Она взяла тетрадку за края, перевернула и показала Лене.       — Полюбуйся.       Поверх разлинованных листов, сразу на двух страницах, крупными синими буквами было написано: «Писать сочинение про педофила считаю ниже своего достоинства».       Лена взяла тетрадь, и рассмотрела надпись со всех сторон. Аккуратный почерк, красиво выведенные буквы, и только глубокие бороздки, оставленные при надавливании ручки, выдавали нервозность автора.       — Насть… В каком-то смысле она права.       Да конечно, права. Асе и возразить-то на это было нечего: она и сама так думала. Какой черт дернул директора включить в программу этот роман? Зачем он настоял на том, чтобы дети, пусть даже и из одиннадцатого класса, написали по нему сочинение? Это же эротика, господи, чистая эротика, и что кроме эротики смогут увидеть там дети?       — Делать-то что, Лен? — тяжело и грустно спросила она. — Двойка? Поход к директору? Мне порой кажется, что мы бегаем по кругу вокруг Ксюши, а она лишь кнутом пощелкивает, потому что знает, всегда знает, что будет дальше, и как заставить нас продолжать.       — Не нас. Тебя.       — Меня, да. Тяжко признавать, что двадцативосьмилетнюю тетку заставляет плясать под свою волынку какая-то школьница.       Ася вытащила из стакана ручку с красной пастой, решительно сняла колпачок, и начертала под надписью в тетради: «2». Подумала, и добавила: «Выбери любое произведение из тех, что мы проходили за последний год, и напиши сочинение по нему. Оценка будет на балл ниже».       — Я думала, ты напишешь «Родителей в школу», — удивилась Лена, все это время смотрящая за движением Асиной ручки сверху вниз.       — Нет, — Ася захлопнула тетрадку и отправила ее в стопку таких же — зеленых. — Это тоже будет бег по кругу, потому что она ожидает от меня именно этого.       Она оставила шаль на стуле, надела демисезонное пальто, собрала в объемную сумку еще непроверенные тетради, и вместе с Леной вышла из школы. На углу они распрощались — Асе нужно было прямо, Лена же сворачивала влево, в сторону частного сектора, туда, где несмотря на холод уже вовсю набухали почки на молодых вишнях и абрикосах.       Цокали по асфальту каблуки туфель-лодочек, холодил шею белоснежный шелковый шарф, и трещали где-то вдалеке ветки деревьев, колышущихся от налетающего ветра.       Все эти звуки отбивали какой-то знакомый ритм, какие-то строчки, и в конце каждой неизменно забирались интонационно вверх, усиливая тоску.       Это был Бродский, конечно — любимый Асин поэт, его стихи она умела находить во всех звуках, какие только попадались ей по дороге.       Когда теряет равновесие твое сознание усталое,       Когда ступеньки этой лестницы уходят из-под ног как палуба,       Когда плюет на человечество твое ночное одиночество,       Ты можешь размышлять о вечности и сомневаться в непорочности       Идей, гипотез, восприятия произведения искусства,       И, кстати, самого зачатия Мадонной сына Иисуса.       Но лучше поклоняться данности с глубокими ее могилами,       Которые потом, за давностью, покажутся такими милыми.       Что же, Бродский, по-видимому, и правда нашел выход в том, чтобы уйти в себя и искать ответы там, отталкиваясь от сомнений, а не от уверенности. В последние годы Асе все чаще приходило в голову, что это и правда единственный выход. Ставить под сомнение все, чему учили, все, о чем говорят — ведь только из чистого нуля, из ничем незамутненного разума может родиться истина.       У двери в квартиру она долго рылась в сумке в поисках ключей, в очередной раз кляня себя за забывчивость: сколько раз по утрам она решала складывать ключи в наружный карман, и ровно столько же раз забывала это сделать и кидала второпях в огромное сумочное нутро, где ключи неизбежно терялись.       Наконец дверь была открыта, и Ася вошла внутрь, привычно прислушиваясь. Кажется, Андрея не было дома, а вот из комнаты Кирилла доносились громкие звуки музыки. Она не разуваясь подошла к приоткрытой двери и прислушалась. Сын подпевал — его детский, звонкий голос, невпопад и не в такт пытался повторять слова песни, но то и дело сбивался на какой-то вой. От этого воя у Аси кожа похолодела.       Первые секунды она не могла разобрать, что он поет — настолько странно звучала эта какофония звуков из магнитофона и Кириллова собственного голоса. А когда догадалась — вздрогнула. Сын стащил из гостиной кассету «ДДТ» — новую кассету, совсем недавно подаренную им друзьями, и вовсю подпевал Шевчуку.       Горсть тепла после долгой зимы       Донесем. Пять минут до утра       Доживем. Наше мое вины       Поглощает время-дыра.       «Время — дыра» он спел как «времядыра» — слитно, видимо совершенно не понимая — и слава Богу! — значения этих слов, собранных вместе. Ася зажала себе рот ладонью, и отступила обратно к прихожей. Помедлив секунду, она изо всех сил хлопнула дверью, и, громко топая, сделала несколько шагов.       Музыка немедленно прекратилась — видимо, Кирилл лежал на полу вместе с магнитофоном, держа палец на кнопке, и был готов в любой момент нажать на нее.       — Кирюш, я дома! — крикнула Ася нарочито-бодрым голосом. — Иди возьми сумку.       Он появился только через минуту — вышел из комнаты как всегда нахмуренный, молча прошаркал тапочками до прихожей, ухватил сумку за лямки, и унес ее в гостиную. Ася смотрела на него — такого маленького, такого беззащитного, и такого злого, и понять не могла, куда же делся ее нежный добрый малыш, который всегда так ласково целовал ее щеки и зарывался маленьким носиком в волосы?       Впрочем, она знала — куда. Уже почти год прошел с тех пор, как она совершила большую ошибку, взяв Кирилла с собой в горный лагерь. Год прошел, но ничего не изменилось. Отрава, впрыснутая Ксюшей, продолжала разъедать его маленькое тело и душу, и с каждым днем она все больше и больше отдаляла сына от матери, а мать от сына.       Наверное, осенью еще можно было что-то исправить, прими Ася другое решение, но теперь было уже поздно что-либо менять, и оставалось только надеяться, что все как-то наладится само собой.       Пока она переодевалась, Кирилл снова ушел в свою комнату, и закрыл дверь. Ася осторожно поскреблась по ней ногтями.       — Кирюш, есть хочешь? Давай я оладушек нажарю.       — Я читаю, — услышала она приглушенное, и, решившись, вошла внутрь.       Сын сидел на самом краешке тахты, с книжкой в руках, и со злостью смотрел на нее снизу вверх. Она решила не обращать внимания — может быть, удастся хотя бы на этот вечер сохранить иллюзию нормальных отношений?       — Что ты читаешь? — спросила, присаживаясь рядом.       Кирилл молча закрыл книгу и показал обложку.       «Куприн. Гранатовый браслет».       О, господи. И здесь она. Почему так вышло, что за этот год она умудрилась проникнуть так крепко и плотно в Асину семью? Эти Кирилловы пробежки по утрам, этот бесконечный Майн Рид на полках, этот взгляд исподлобья, а теперь еще и это.       — Хорошая книжка? — спросила Ася, мысленно ругая себя за дрожащий, будто верхние ноты альтов, голос.       — Хорошая.       Он отодвинулся от нее, и продолжил читать. А она молча сидела рядом, и думала о том, что сына она, кажется, окончательно потеряла. Forward       — Не забудьте: сегодня после уроков собираемся в актовом зале, чтобы отрепетировать вальс выпускников, — объявила Ася, перекрикивая галдеж в классе, начавшийся одновременно с трелями звонка. — Явка обязательна для всех.       Она со стуком захлопнула журнал, и это прозвучало сигналом для школьников к тому, что можно выскочить из кабинета, на ходу запихивая учебники в сумки. Всего месяц остался до окончания учебы, и все ребята чувствовали себя уже наполовину свободными.       Одна Ксюша уходить не торопилась: спокойно собрала со стола свои школьные принадлежности, натянула поверх футболки висевшую на спинке стула жилетку, и только затем — не глядя на Асю — пошла к выходу.       Непонятно, что ее дернуло, но Ася вдруг сказала:       — Ковальская, задержись на минуту.       Ответом ей был холодный взгляд ярко-зеленых глаз. Не первый раз Ася удивленно подумала, как же меняется оттенок этих глаз в зависимости от Ксюшиного настроения. Глаза могли быть тепло-болотного цвета, могли быть цвета зеленой листвы, а могли — как сейчас — яростно блестеть штормовым морем.       — У меня есть к тебе просьба, — сказала Ася, когда Ксюша послушно подошла к ее столу и замерла в вопросительном ожидании. — В последние месяцы ты стала вести себя очень хорошо, и я прошу: давай продолжим в том же духе до самого выпуска? Мне бы очень хотелось, чтобы последний звонок, экзамены и выпускной прошли без эксцессов.       — Ладно, — безразлично кивнула Ксюша. — Как скажете.       Ася кивнула, отпуская ее, и удивилась ненависти к самой себе, затопившей вдруг сознание. Она прекрасно понимала, что сказала сейчас глупость, и что Ксюша в очередной раз, наверное, подумала: «Какая же дура эта Сотникова».       — Слишком много внимания мы уделяем воспитанию, — обреченно сказала Ася обложке учебника по литературе, лежащего на столе. — Называем послушание основой дисциплины, и даже не задумываемся, как глупо и странно это звучит, особенно сейчас — на пороге двадцать первого века.       Послушание… Она вдруг вспомнила отрывок из повести Крапивина, где старый летчик удивленно говорит мальчишке, что для него слово «послушание» никак не характеризует человека. «Послушный» — это какой? Ответственный? Смелый? Сильный?       Асе представилось вдруг само это слово — «послушный». Какая-то безжизненная сладкая вата, слипшаяся в противный комок, от которого отказались бы даже дети. Послушная Ксюша — какая она? Вялая и безликая. А послушная Ася? И может ли взрослый быть послушным? Нет, наверное, нет, но тогда с какого возраста можно перестать этого требовать у несчастных детей? И, выходит, непослушание — это привилегия? Некое право, которое словно паспорт, вручается тебе при достижении определенного возраста?       Обложка учебника отвечать Асе не стала. Поэтому пришлось закрыть ее сверху стопкой тетрадей, и, заперев кабинет на ключ, отправляться в актовый зал, готовиться к репетиции.       В этом году одиннадцатиклассников было не так много, как обычно: многие еще после девятого разошлись по техникумам, а некоторые переехали с родителями в другие районы Краснодара и поменяли школу.       Вместе с Ксюшей в ряду девочек стояло всего двенадцать человек. В линейке мальчиков было побольше — семнадцать.       — Опять придется просить десятиклассниц, — шепнула Лена в Асино ухо. — Ох и драка будет.       Ася спрятала улыбку. Драки, конечно, не будет, но крови девочки им попьют — к гадалке не ходи. Каждой хочется станцевать на выпускном с красивым юношей, сверкая красивым платьем. Она кинула взгляд на откровенно скучающую Ксюшу.       Почти каждой.       — Когда уже наймут нового затейника? — продолжала шептать Лена. — Мы с тобой как будто двужильные: и уроки проведи, и еще танцы порепетируй.       — Директор сказал — скоро, — ответила Ася, и заметив, что школьный диджей уже настроил музыку, громко похлопала в ладони, привлекая к себе внимание школьников.       — Итак, мы начинаем. Кто из вас умеет танцевать вальс, поднимите руку.       Вверх взметнулось немало рук — около половины. Уже неплохо.       — Хорошо. Тогда разбиваемся на две линейки — тех, кто умеет и тех, кто нет.       Возникла суета, в которой школьники бродили туда-сюда, попутно выясняя, верно ли они услышали инструкции, и обмениваясь ехидными комментариями. Наконец, все выстроились в две шеренги, и Ася дала новую команду:       — Теперь разбиваемся на пары: в партнера берите того, кто стоит напротив вас, независимо от пола.       Здесь оказалось уже сложнее. Кто-то послушно сделал шаг вперед и остановился перед потенциальным партнером, а кто-то принялся бегать туда-сюда по шеренге в поисках подходящего. Только при помощи Лены удалось остановить это броуновское движение: кого улыбкой, кого легким пинком, Лена все-таки заставила всех разбиться на пары.       Ася поманила ее к себе, обняла за талию и скомандовала:       — Все смотрим, как будем танцевать мы. Пока не повторяем, просто смотрим.       Диджей включил «Когда уйдем со школьного двора», и Ася с Леной принялись танцевать. Вела Ася — кружила Лену, мысленно подсчитывая шаги, и удивлялась, что так хорошо помнит этот танец.       — Все запомнили? — спросила Ася, останавливаясь, и музыка тут же затихла.       Школьники покивали, одна лишь Ксюша сморщилась в гримасе. Ася не стала бы обращать на это внимание, но обратила Лена.       — Ксюш, что такое? — спросила она.       Ася мысленно застонала.       — Мне кажется, эта песня… — Ксюша замолчала, подбирая слова. — Она несколько замыленная. Может быть, мы станцуем под что-нибудь другое?       — Почему замыленная? — удивилась Лена.       Ася застонала снова.       — Ну Елена Васильевна, — Ксюша начала говорить громко, но сбилась и сбавила тон. — Уже сколько лет под нее выпускники танцуют? Двадцать? Из года в год — одно и то же. Тра-та-та, тра-та-та, звончей звонка капель, и все такое.       — Песня утверждена РОНО, — вмешалась Ася, снова ловя себя на какой-то изощренной ненависти. — Поэтому придется использовать ее. «Придется» — это все, что она могла себе позволить. Хотя бы как-то примириться с ситуацией, хотя бы как-то выразить свое отношение.       — Ну подождите, — Ксюша продолжала разговаривать с Леной, будто Аси тут и не было вовсе. — Давайте возьмем майский вальс? Ну знаете, из песен военных лет — «Помнит Вена, помнят Альпы и Дунай»? И вместо этих… — она снова проглотила слово. — Платьев и галстуков нарядимся в военную форму сорок пятого года. Будет необычно и красиво! А?       Она вся раскраснелась, даже шея порозовела в вырезе футболки. И глаза сверкали, но не так, как тогда у Аси в кабинете, а иначе: они просто блестели, переливались всеми оттенками зеленого, и стали как будто немного больше чем обычно.       Ася молчала. Пусть хотя бы раз Лена оборвет этот порыв, пусть хотя бы раз Лена будет плохой.       — А мне нравится, — сказала вдруг Лена, одаривая Ксюшу улыбкой и поворачиваясь к Асе. — Анастасия Павловна, а? Давайте так и сделаем?       Не вышло. Да и никогда не выходило — однажды взятая на себя роль уже не отпустит, — поняла Ася. Она, эта роль, всю жизнь будет сковывать плечи и горло, стискивая все крепче и крепче. Сначала будет просто тяжело дышать, потом станет еще тяжелее, а потом дышать будет уже невозможно.       — Нет, девочки, — сказала Ася вслух, — ничего не выйдет. Как я уже сказала, песня утверждена РОНО.       В этот раз она даже не стала вставлять «к сожалению», или что-либо еще. Все и так было ясно, куда уж яснее? Forward. Play.       Из травмопункта они вышли в обнимку — одной рукой Ксения опиралась на Асю, другой пыталась удержать новенький костыль.       — Совсем ума нет, — Ася медленно переступала ногами и говорила, будто продолжая давний спор, — сутки ходить со сломанной лодыжкой, и лечить ее анальгином.       — Мне казалось, что мы это уже обсудили, — проворчала Ксения. Ступать на загипсованную ногу было очень больно, но она старалась терпеть.       — Можем еще раз обсудить! — возмутилась Ася. — Ты что, не могла сразу сказать, что тебе не просто больно, а очень больно?       — Значит, не могла.       Они дошли до машины, и Ася с сомнением посмотрела на Ксению, на минуту даже прекратив свои причитания.       — Как, интересно, ты собираешься садиться за руль? Может быть, все-таки такси?       — Еще чего.       Морщась и постанывая, Ксения впихнула себя на водительское кресло, сунула костыль на заднее сиденье и завела мотор.       — Коробка-автомат, — объяснила она усевшейся рядом возмущенной Асе. — Две педали. Правой ноги вполне хватит.       На Проспекте Мира они вполне ожидаемо попали в пробку. Ксения наглухо закрыла окна машины и включила кондиционер. Ася хранила обиженное молчание.       — Интересно, в твоем организме вообще остались еще не ломаные кости? — Спросила вдруг она, и Ксения с интересом на нее покосилась.       Значит, не обиженное. Значит, они просто вспомнили про одно и то же.       — Остались, — улыбнулась она. — Я не так уж часто дралась, как тебе кажется.       — Только когда я появлялась на горизонте?       Это был какой-то новый тон — насмешливый и ласковый, такого Ксения от Аси еще не слышала. Поэтому решила не отвечать. Но не тут-то было.       — Я тогда звонила в больницу, чтобы узнать, как ты, — сказала Ася. — Но они сказали, что справки дают только родственникам, и…       Красная спортивная машина впереди резко затормозила, и Ксения тоже ударила по тормозам. Их качнуло вперед, и нога отозвалась болью.       — Это не важно, Ась.       — Нет, важно.       Ася протянула руку и положила ее поверх Ксениной ладони, обхватывающей кожаную оплетку руля.       — Я хочу, чтобы ты знала: хоть я и злилась на тебя тогда ужасно, мне не было все равно. Я беспокоилась.       Ксения улыбнулась.       — Я знаю. Back. Back. Play.       — Полюбуйтесь, Анастасия Павловна.       Любоваться, откровенно говоря, было особо не на что. Ася только вздохнула. Ей предстояло сейчас заняться важным делом воспитания маленького советского человека. А заниматься не хотелось. Однако, она изобразила на лице негодование, и посмотрела на стоящую рядом с завучем девочку. Ксюшу, кажется. Да, точно Ксюшу.       Зрелище, надо сказать, было забавное. Девочка была грязной с головы до ног — и это была не метафора речи, а очень точное определение ее внешнего вида. Бывший когда-то черным, фартук стал коричневым, лицо было покрыто какой-то пылью и прилипшими желтыми листьями, а белые гольфы только местами напоминали о своем первозданном цвете.       Ася разглядела под носом девочки кровь, и ощущение забавности прошло.       — Что случилось? — спросила она, доставая из ящика стола чистый платок. — Может быть, не ко мне, а к медсестре?       — К медсестре? — возмутилась завуч. — Она избила мальчика! Вот он сейчас как раз у медсестры, и есть подозрение, что она сломала ему нос!       Ася поморщилась от децибел в голосе завуча, и вдруг сказала:       — Спасибо вам. Я разберусь.       Завуч долго не уходила — продолжала описывать всю глубину Ксюшиного морального падения, а Ася, не слушая, пыталась оттереть девочкино лицо от грязи, чтобы рассмотреть, насколько серьезны повреждения.       — Тебя Ксюша зовут? — спросила она, поймав взгляд зеленых внимательных глаз. — Прости, я не успела еще всех вас запомнить, все-таки вас много, а я одна.       Девочка молча смотрела на нее, и Ася почему-то смешалась.       — Зачем ты дралась? — убедившись, что кровь остановлена, спросила она. — Что случилось?       — Не скажу, — звонко ответила Ксюша и снова замолчала.       Ася растерялась. Она не привыкла, чтобы дети так ей отвечали. Правда, и практики у нее было пока маловато: только второй год после института, первый опыт классного руководства.       — Почему не скажешь? — спросила она, так и не сумев вспомнить, что советовали делать в таких ситуациях мастера педагогики.       — Потому что это не ваше дело.       Это должно было прозвучать обидно, но почему-то прозвучало иначе. Девочка явно не пыталась ее задеть, она просто констатировала факт. Но не в Асиных силах было оставить все это вот так.       — Ты должна мне рассказать, — сказала она, выбрасывая грязный платок в мусорную корзину. — Обещаю, что никому не скажу, но мне нужно знать.       — Зачем? — С интересом спросила девочка, и потерла нос фалангой большого пальца. Ася снова растерялась.       — Ну как зачем? Чтобы…       Пока она придумывала ответ, Ксюша уже успела быстрым взглядом обвести Асю с ног до головы, абсолютно ничем не заинтересоваться, и двинуться к выходу.       — Погоди, — попросила Ася, и девочка оглянулась, останавливаясь.       — Он получил за дело, — сказала она громко и четко. — Честно. Давайте вы просто поверите мне на слово?       И ушла, закрыв за собой дверь. Forward. Play.       Домой они добрались поздно. Несмотря на Ксюшину браваду, вести машину ей все-таки было тяжеловато, и пришлось сделать не одну остановку, чтобы размять левую (а заодно и правую) ногу.       — Что ты хочешь на ужин? — спросила Ася, когда последний барьер в виде входной двери был преодолен, и Ксюша наконец уселась на стул в кухне, вытянув больную ногу.       — Ничего. Я не ужинаю, помнишь?       А чего еще можно было ожидать? Наивным было бы предположить, что этот разговор что-то существенно изменит в их отношениях и Ксюшиной жизни, но Ася почему-то именно так и предполагала. Но реальность пришла с коротким «ничего», и стало ясно: ничего не изменилось. И, видимо, уже не изменится.       Ася все-таки включила чайник и открыла дверцу холодильника в поисках подходящих продуктов.       — Мне кажется, имеет смысл ускорить мой отъезд в Краснодар, — сказала она, вынимая из ящиков овощи.       — Почему? — спросила тихо сидящая на стуле Ксюша.       — Ну а какой смысл оставаться? — она опустила овощи под струю воды, и потерла, наслаждаясь нежностью помидорной кожуры и жесткостью пупырышек огурцов. — Я раньше думала, что если мы откровенно поговорим — это поможет, но вот мы поговорили, и это не помогло.       — Поможет чему? Ась, я по-прежнему не понимаю, чего ты хочешь.       Ей хотелось любви. Не этой — неземной, воздушной и болезненной, а какой-то более простой, приземленной, может быть даже обычной. Но как можно сказать человеку: «Меня не устраивает то, как ты меня любишь. Давай ты будешь любить меня по-другому»?       — А я по-прежнему не понимаю, чего хочешь ты, — Ася выложила овощи на большую деревянную доску, взяла со специальной подставки нож, и приступила к нарезке. Она стояла спиной к Ксюше, и говорить, не видя ее, оказалось гораздо проще. — Мы с тобой как два подростка, никак не можем договориться, потому что каждый боится произнести вслух то, чего хочет, и требует этого от другого.       — Ну так скажи, чего ты хочешь, и прекратим эту игру, — предложила Ксюша.       «Да, конечно. Сказать ей, чего я хочу, а потом гоняться за ней по всей Москве, уверяя, что я имела ввиду совсем другое».       — Я уже говорила.       Ася услышала, как Ксюша встала на ноги, тяжело опираясь о стол. Громыхнул костыль, послышались шаркающие шаги. Уходит? Нет, подошла ближе, руку на плечо положила свободную, сжала.       — Это не будет сказкой, понимаешь? — выпалила вдруг она, и в ее интонации Ася ясно различила отчаяние. — Чем бы это ни было, как бы ты себе это ни представляла, сказкой это не будет.       — А тебе так сильно нужна именно сказка?       Она продолжала нарезать овощи, шинкуя их на все более мелкие и мелкие кусочки. Ксюша держалась за ее плечо. Тикали часы. И вся обыденность обстановки сводила с ума: господи, они наконец говорят о том, что замалчивалось долгих двадцать лет, а часы продолжают тикать, и нож продолжает стучать по разделочной доске. Это как во время апокалипсиса сходить за пивом. То же самое.       — Думаю, сказка нужна тебе. Stop. Play.       Ксения сказала это,и глубоко втянула в себя воздух. Она почувствовала, как дернулось Асино плечо, словно она захотела вырваться. А затем положила нож, и опустила ладонь поверх Ксениной — сильно, сжимая пальцы. В этом прикосновении было все, и это «все» раздваивалось в сознании на две, совершенно не связанные друг с другом, нити, имеющие разные источники и уходящие в разные стороны.       Как можно это совместить? Чудесная женщина, любимая женщина, женщина из сказок, из детских ярко-цветных снов. Женщина, для которой не жаль совершить любой подвиг, не жаль отдать жизнь. И — другая женщина. Красивая. Нежная. С белой мягкой кожей. С обворожительно пахнущими волосами.       Самое ужасное, что они были разными. Похожими, как сестры близнецы, но при этом все равно абсолютно, совершенно разными. Одна была будто небо — сизо-голубое небо, которое потоками вливается в зимнее море и переливается всеми оттенками белого, какие только бывают на свете. Другая — гроза, молния, вспышкой разделяющая черное на две части, и через мгновение исчезающая, словно и не было ее.       — Нужна же? Правда? Stop. Play.       Ася не знала, что ответить. Сказать «нет» было бы нечестно, а сказать «да» — сделать все окончательно и бесповоротно невозможным. Смириться с тем, что этого никогда не будет. Не будет теплого ветра в их волосах, капелек соленой воды на кончике носа, жарких прикосновений к горячей коже, от которых заходится дыхание. Ничего этого просто не будет.       И Ксюша, кажется, поняла, о чем она думает. Кивнула, задевая носом Асин затылок, и отступила назад, постукивая своим костылем.       — У тебя была сказка? — спросила Ася, оборачиваясь к ней. — С кем-нибудь из твоих женщин? Stop. Play.       Ксения пристроила костыль в углу и снова уместилась на стуле. Сказка… Смотря что считать сказкой. Если то, как об этом пишут в книжках — то нет, не было. Никакого волшебства, никаких «капелек пота на загорелом теле», никакого слияния душ и тел. Ничего такого.       Но, может быть, книжки врут? И такого не бывает вовсе.       — Мой первый секс был с Иркой, — сказала вдруг Ксения вслух и посмотрела на Асю. Та совсем не удивилась почему-то. — Был ли он похож на сказку? Нет, не был. Вернее, не так.       Она задумалась, вспоминая.       — Я гораздо больше чувствовала, пока секса не было.       Ася, забыв про овощи, прислонилась спиной к кухонной столешнице. Она явно была удивлена той простотой, с которой они стали обсуждать эту тему. Первый раз за двадцать лет.       А Ксения вспоминала. Она с любопытством посмотрела на свои руки, провела пальцем по ладони, зажала его в крепком захвате.       — Пока это были просто прикосновения, это было волшебно. Наверное, потому, что запретно — кто знает. А, может быть, я тогда еще не принимала в себе ничего физического, и могла наслаждаться только невинными касаниями. Но когда начался секс — я перестала что либо чувствовать вообще.       Она не поднимала головы, боясь посмотреть на Асю.       — Потом Лека… С ней тоже секс как таковой не играл особой роли, на первом месте было то, что она была нужна Женьке, а я забрала ее себе. Я так наслаждалась этой вдруг обретенной властью, что остальное становилось каким-то совсем неважным. Я как будто впервые в жизни одержала победу, понимаешь?       Горькая усмешка скривила Ксенины губы. Победу, как же. Только к чертям бы такую победу, если вспомнить, сколько за нее пришлось заплатить.       — А с Леной? — выпалила вдруг Ася, и тут Ксения не сдержалась: посмотрела на нее — покрасневшую, смущенную.       Вот что, значит, ее интересует. Уже второй раз речь заходит о Лене. Значит, ей правда было тогда не все равно?       Ксения встала на ноги, опираясь на стол шагнула к Асе, и навалилась на нее, ухватившись за плечи. Асины руки немедленно обхватили ее за талию, то ли поддерживая, то ли прижимая к себе.       — Ты ревновала? — спросила Ксения, глядя в Асины испуганные глаза. — Не ври мне сейчас, очень тебя прошу. Ты ревновала тогда?       — Да.       Иногда счастье бывает таким острым, и настает так внезапно, что его практически можно пощупать. В эту секунду так и было — Ксения ощутила его, влетевшее острием в грудь, ощутила его, расплывшееся по кончикам пальцев, и на губах, которые вдруг нашли Асины губы, она ощутила его тоже.       Она не закрывала глаза — не хватило на это ни сил, ни воли. Целовала, глядя как смыкаются Асины веки, как падают на горящие огнем щеки пряди темных волос, как доверчиво тянутся к ней, на секунду отпрянувшей, ярко-красные, будто искусанные в кровь, губы.       Тикали кухонные часы, в открытое окно проникал теплый ветерок, и все в этом мире было тихо и неважно, кроме яркого восторга, затопившего грудь от ребер к горлу, кроме горячих рук, вжимающихся в бока и их первого — а он ведь и правда был первым — законного поцелуя.       — Это сказка, — прошептала Ася в Ксенино ухо, обнимая ее еще крепче и гладя обеими ладонями спину. — Почему ты думаешь, что все остальное не может стать таким же?       — Потому что потом ты проснешься, — тоже шепотом ответила Ксения. Она прижималась щекой к Асиной щеке, так сильно, что они почти сливались в одно целое, и горели огнем. — И поймешь, что сказки не было, а ты всего-навсего переспала с женщиной-лесбиянкой, которая любит тебя всю свою глупую жизнь.       Ася улыбнулась — Ксения ощутила эту улыбку прижавшихся на секунду к щеке губ.       — Почему ты не веришь, что я тоже люблю тебя? — услышала она ласковое, и попыталась отстраниться, чтобы посмотреть в глаза, но Ася не дала — впилась пальцами в спину, прижала крепче. Одной ладонью скользнула вверх, и сжала Ксенин затылок.       — Я верю, — сказала Ксения, — но любить можно по-разному. Я верю, что ты любишь меня как хорошего друга, как родного человека. Но это не та любовь, из которой рождается сказка.       Ей почему-то было очень легко говорить все это вслух. Может быть, потому, что Ася была слишком близко, и соображать что-либо было невозможно? Или потому, что ее щека по-прежнему прижималась к Ксениной? Или же все дело было в том, что они перешагнули предел молчания, и здесь, за этим пределом, слова сами по себе рождались проще и не вызывали такой боли, как раньше?       — К друзьям и родным не испытывают тех желаний, которые у меня есть к тебе, — сказала Ася. — Так что нет, это не то.       Желания… Да что она знает о своих желаниях? Прожить столько лет бок о бок — и желания появятся неизбежно. Но будет ли это тем желанием, которое появляется из чувств, или станет тем желанием, что рождается в безысходности?       — Ты спросила о Лене, — вырвалось у Ксении. — И я готова ответить. Если ты все еще хочешь услышать ответ.       — Хочу.       То, что она собиралась сказать, можно было говорить только глядя в глаза. И Ксения все-таки отодвинулась назад, оставив руки лежать на Асиных плечах.       — Секс с ней должен был сломать замок между старым миром и новым.       Она увидела недоумение в Асиных глазах и объяснила:       — В старом мире секс с той, кто был твоей учительницей, кто изначально стоял на десять ступеней выше — это табу. Это невозможно. Это квадратный круг, понимаешь? В новом мире учителя и ученицы живут в далеком прошлом, и есть просто две женщины разного возраста, которые хотят друг друга.       Теперь Ася поняла. Она кивнула, ожидая продолжения, но продолжения не последовало. И тогда она спросила:       — Должен был сломать. Но не сломал?       Ксения покачала головой.       — Я не сразу это поняла, но со временем стало ясно: я хотела ее не только как красивую сексуальную женщину. В моих глазах она до сих пор оставалась учительницей.       На секунду ей показалось, что Ася поняла. И это значило, что есть еще кто-то в этом мире, кто может понять, кто готов услышать странные видения из ее внутреннего мира и не испугаться их. Но Ася сказала:       — Вы ведь были на тот момент уже коллегами. Равенство было соблюдено.       И морок исчез.       Она не поймет. Просто не сможет понять, потому что для этого надо знать Ксению целиком, как Джоник. Надо знать ее с самого начала и очень глубоко. А это уже невозможно.       Грусть вернулась, и ласково погладила Ксению по плечам.       — В общем, это было сказкой, — сказала Ксения, убирая руки с Асиных плеч, — но не той, которая была мне нужна.       — А какая была тебе нужна? — спросила Ася, больше не пытаясь ее остановить.       — Ты, — улыбнулась Ксения, отворачиваясь к столу. — Мне всегда была нужна только ты.