Исповедь

Интересно, через сколько умирает любовь? Я не знаю ответа на этот вопрос. Могу сказать лишь то, что моя любовь к тебе, Саске, не ослабла. Мое сердце до сих пор замирает, как только я вспоминаю события той роковой ночи. И неважно, что время обволакивает легкой дымкой забвения томящие воспоминания, я все равно помню каждую мелочь, каждый сантиметр твоей кожи. Я знал, что в Конохе меня приписали к беглым шиноби-отступникам. И мой брат, пожалуй, больше других желал найти меня и отомстить. Брешь в моем сердце стали заполнять Акацки, которые появились в один из злополучных моментов моей жизни. Не скажу, что их идеи были сродни моим, но достаточно было и того, что я мог незаметно следить за тобой, Саске. Широкие полы рисовой шляпы, грубый черный плащ, с высоким широким воротом – всем этим я пытался отгородиться от преследующих меня воспоминаний. Я погружался все глубже в себя, не позволяя даже свету заглядывать ко мне в душу. Прошло два года. Два года и тринадцать дней. Это около семиста сорока трех дней. Более семнадцати тысяч восьмиста тридцати двух часов. Прежде чем я допустил роковую ошибку, и раны моего сердца начали с новой силой кровоточить. Ты нашел меня. Ты нашел в себе силы бросить мне вызов. Твой взгляд обжигал меня. В твоих глазах были ненависть и страх. — Я пришел убить тебя, Итачи Учиха! – монотонная заученная фраза, да, Саске? Чидори яркой вспышкой горело у тебя в ладони. Молния дрожала – ты сомневался, Саске? Меня удивляла твоя дерзость и настойчивость. Ты с криком раз за разом бросался на меня, несмотря на то, что я легко парировал твои атаки. Слишком вспыльчив. Слишком эмоционален. Ты был все таким же ребенком, как и раньше, несмотря на внешние изменения. Вот уже твое тело комком трясущейся плоти жалось к стене. Тобой овладел страх. Панический страх загнанного зверя, который из последних сил старается сопротивляться охотнику. И им был я. Итачи Учиха. Я прижимал тебя к стене. Мои пальцы смыкались жестким кольцом вокруг твоей шеи. Чудо и чудовище. Воспоминания дикой кошкой скребли по сердцу. Я распахнул тебе двери мира бога луны; утащил тебя туда, не спрашивая на то разрешения. Этот мир создавался мной почти два года. Каждый клочок земли был пропитан болью и воспоминаниями. Ты словно кролик перед удавом смотрел мне в глаза, не в силах отвести взгляд. Причудливый танец тьмы в моих глазах вырывал тебя из реальности… Но ощущение этого страха в твоем взгляде не покидало меня. Даже когда цвета окрасились в красные тона, ты этого не заметил. Или для тебя это не имело больше значения. Я ничего не чувствовал, даже не знал, как тебе сейчас больно. Белели костяшки пальцев, а твое лицо искажала боль и страх. Я ослабил хватку. Мой глупый маленький брат… Ты закрыл глаза. Интересно о чем ты думал, что ты видел под плотно закрытыми веками? Я тщетно схватил губами воздух там, где находились твои губы. Твои глаза широко открылись: ты не ожидал этого, Саске? Непонимание и еще большая беззащитность перед этим моим неожиданным порывом – вот что я видел в твоих глазах. Несмотря на то, что руки лишь прижимали тебя к стене, твоя грудь беспрестанно рывками вздрагивала. (Лишь некоторое время спустя я понял, что это было следствием моего слишком глубокого поцелуя). Недостаток иллюзии мира бога луны Цукуёми был в том, что лишь жертва сохраняла способность воспринимать все как в реальности. Мне же как создателю приходилось тратить все силы на то, чтобы удерживать тебя в этом мире. В мире, где были только я и ты. А еще я абсолютно ничего не чувствовал. Но даже с такими условиями я бы остался здесь с тобой навечно. Тогда мне казалось, что я даже чувствую металлический привкус крови на твоих губах, которая была следствием недавних событий; ты сам заставил причинить тебе боль. Я еще сильней прижал тебя к стене монохромного здания. Мое больное воображение обжигало лицо твоим горячим дыханием, будоражило плоть бархатистостью твоей тонкой шеи. Еще немного и я потерял бы контроль, отчего вся иллюзия потерпела бы крах. Тебя снова сдавил приступ кашля, и я разжал тонкие пальцы, позволив тебе почувствовать почву под ногами. Ты был все еще ниже меня. Сейчас, сжавшийся, ты едва-едва доходил мне до шеи. Мои пальцы схватили тебя за подбородок и подняли лицо вверх. Я видел твои глаза. Боль, страх, отвращение и непонимание искажали твое лицо. Ты был измучен, но даже сейчас, несмотря на это, взглядом бросал мне вызов. Что же творится в твоей маленькой, прекрасной головке, Саске? Слова, так и не сорвавшись с моих губ, потонули в душной тишине этого мира. Ты так и не услышал от меня ни одного слова в том мире. Омут твоих глаз становился все глубже, и я, не сопротивляясь, падал в него, медленно теряя контроль над собой, но судьба сыграла злую шутку. Моя фантазия разбилась о зеркальную гладкость твоего шепота: – Нии-сан… Я сделал шаг назад. Перед глазами все плыло. Ты опустился по стене на землю. Темные глаза из-под прядей иссиня черных волос пронзали меня взглядом. Все семьдесят два часа я был наедине с собой и терзающими меня воспоминаниями. Обветренные губы с трудом разлиплись: — Ты слишком слаб. «Поэтому доверься мне…» — Ты знаешь, почему ты настолько слаб? «Потому что ты всего на всего…» — … глупый маленький брат. Это был еще раз, когда я обманул тебя. *** В последние годы мое состояние ухудшилось. Частое использование мангёку шарингана, вызывало приступы практически полной слепоты, а душевные муки еще больше сводили меня с ума. Последнее время я все дальше уходил от страны Огня, берясь за миссии, на успешное выполнение которых вряд ли можно было надеяться. Мой напарник никогда не напоминал мне об опасности предстоящего задания. За время нашего совместного пребывания он понял, что меня это не может остановить. Он так же понял, что отчасти я желаю погибнуть. Пожалуй, Кисаме был единственным, кто знал о моем беспомощном состоянии, во время приступов слепоты. Мы остановились в одной из небольших деревень. Я истратил слишком много чакры, а перед глазами все буквально плыло. Закрывая глаза, я практически не ощущал разницы между тьмой внутри меня и тьмой снаружи. — Итачи-сан, мы будем здесь до завтрашнего вечера, я связался с Акацки и Лидер-сама… — Мы выйдем сегодня ночью. — Но, Итачи-сан, ваше состояние… Вам необходимо... — Мне необходимо лишь немного восстановить чакру. Прилечь мне помог Кисаме, я понимал, что мои доводы не убедят его. Он снял с меня рисовую шляпу, плащ и ушел. Я был один. Закрыв глаза, я постарался забыться. На какой-то момент я подумал, что мне это удалось. Но больное воображение начало рисовать передо мной знакомые картины. Крыльцо нашего дома, залитое солнечным светом, в воздухе витает аромат чего-то вкусного и знакомого (наверно мама снова что-то готовит). Я смотрю вниз и вижу свои ноги, поднимаю глаза к небу, и солнечный свет слепит меня. Неуверенный шаг вперед. Голос Микото: «Как дела в Академии, Итачи? Иди быстрей, тебя уже брат заждался!» и тут же куда-то в сторону дома: «Саске! Итачи вернулся». Быстрый топот ног, разъезжающиеся двери и радостное: «Нии-сан!» Ты обнимаешь меня, утыкаясь носом в темную футболку. Я не верил в это… Все было каким-то нереальным, но я ощущал и тепло твоих рук, и то, с какой силой ты сжимаешь меня в объятьях. Быть может, мне действительно все приснилось. Я касаюсь твоих плеч, и мое сердце, словно уставшее от тяжести груза вины, становится легким и счастливым. — Нии-сан… — Ммм?.. — Нии-сан, мне было больно… — Ты о чем? — О той ночи, когда ты убил мою маму. О той ночи, когда ты ворвался в дом и изнасиловал меня. О той ночи, когда ты сломал мою жизнь. О той ночи… Моё сердце наполнялось ужасом. Бархатный детский голос становился все тоньше и, в конце концов, резал слух так сильно, что я заткнул уши и… Я проснулся. Резкое движение вызвало боль по всему телу. А широко открытые глаза не видели ничего. Тьма. Я буквально всем телом ощущал здесь чужую чакру. Враг или нет? Я попытался использовать шаринган, чтобы узнать это. Тепло тонкой полосой очертило путь от угла глаза к губам. Кто-то был опасно рядом – я услышал шорох его одежды. Интуитивно я обернулся на звук. — Итачи-сан, вам еще надо отдохнуть, – холодные пальцы коснулись моей щеки, стирая вымученную слезу. Кисаме. — Как долго я спал? — …Каждый раз это длится все дольше и дольше. Возможно, вам стоило рассказать об этом… — Как долго я спал? – я не хотел слышать его голос. Я ненавидел, когда обо мне заботились. Тем более я никогда не сближался с ним, тогда почему он всегда волнуется обо мне? — Пару часов. — Приготовься выходить через 20 минут, – почему-то мне хотелось быстрее покинуть это место. — Но, Итачи-сан… Я отвернулся от голоса Кисаме, — Итачи-сан, пожалуйста, послушайте меня. Я не знаю, возможно, вам действительно плевать на свою жизнь, но в таком случае вам не стоило вступать в Акацки. Мы так и не выполнили нашу миссию до конца… — Ты же знаешь, мне неважны Акацки. Молчание. — Итачи-сан, тогда зачем вы здесь? — Я могу так же спросить и тебя, зачем ты здесь? Брось меня и окончи миссию. Мой взгляд упирался во тьму. Голым плечом я ощущал под собой жесткий пол. Желания как-либо действовать не было. Больше всего мне хотелось двух вещей: потерять память и остаться одному. Сильные пальцы осторожно взяли меня за подбородок и приподняли голову вверх. Я знал, что сейчас его маленькие черные глаза смотрят на меня, рассматривают каждый сантиметр кожи. Я не видел выражения его лица, и сердце продолжало биться все в том же размеренном ритме. Страха не было. — Итачи-сан, ваши глаза. Они еще не перестали кровоточить. Я молчал. После использования шарингана я и так чувствовал это. Возможно на следующей миссии или через одну, я снова погружусь во тьму прямо на глазах у противника. Я чувствовал себя никчемным, словно старик, несмотря на то, что мне едва перевалило за двадцать. Я чувствовал как чем-то теплым, шершавым и влажным с моего лица стирают кровавые слезы. Но был ли в этом смысл? Всего через пару минут их место займут новые. Но намного раньше я понял, что это острый язык моего напарника слизывал засохшие дорожки крови. — Что ты делаешь, Кисаме? Его язык перестал ритмично касаться моей кожи. — Итачи-сан, у вас кровь… — его голос был странным, надрывистым и словно оправдывающимся. Почему мне знакомы эти интонации? Желания отвечать не было. Тяжелое дыхание давило мне на уши. Но скоро я вновь почувствовал его язык у себя на скулах. Влажный воздух путался у меня в волосах. Я вспомнил. Мой голос звучал так же. Тогда, у тебя в комнате, Саске. В ту ночь, когда я разрушил твою жизнь. Но это длилось лишь мгновение. В мою тьму ворвались холодные, обветренные губы напарника. И острый язык, которым он пытался достать мое черное сердце прямо через рот. Я отвернулся. — Простите меня, Итачи-сан, я… Пустота внутри меня, пустота снаружи. Я не испытывал к Кисаме симпатии. Но и лютой ненависти тоже не было. Близость этого тела, желание этого шиноби-изгоя, не вызывали во мне никаких чувств. Я перевернулся на спину, ощущая плечом, что Кисаме все еще находится здесь. Мои глаза были широко распахнуты – я все равно не видел ничего вокруг. — Итачи-сан, если вы против… — Я не против. Мой голос ни капельки не изменился. Я не видел причины отказать этому неуклюже-нежному типу. Мне было почему-то жаль его. Мне было жаль, что столько лет, находясь рядом, идя со мной на каждую миссию, он не мог и заикнуться о своих чувствах… Его губы снова уткнулись в мои, но я плотно сжал их и отвернулся, открывая перед ним свою шею. Мои губы помнят только твой поцелуй, Саске, тот поцелуй, когда ты извивался в моих объятьях, вцепившись в меня в надежде, наивно веря, что я больше никогда не уйду… Холодные неуклюжие пальцы касались моей груди, а обветренные губы изучали каждый сантиметр кожи. Я чувствовал острые зубы Кисаме, которые он старательно прятал, боясь причинить мне боль. Он осторожно, словно я мог разлететься стаей воронов, снял с меня тонкую футболку. Мои лопатки касались жесткого пола. А тело отзывалось болью на любое прикосновение. Я чувствовал, как Кисаме водил своим острым языком по моей груди и слегка прикусывал соски. Ладонь спускалась все ниже. Его пальцы ласкали мою плоть, поглаживая ее через брюки. Он сжимал ладонь синхронно со своими поцелуями. Казалось, что Кисаме хотел заставить вздыматься мою грудь в одном ритме с собой. Приятное пощипывание его губ сменилось пустотой. Он перестал касаться меня губами. Кисаме быстро, неуклюже снял с меня брюки. И снова я чувствовал его острый, словно пронизывающий окружающую меня тьму язык. Но что-то было не так… Быть может я привык к его прикосновениям или руки… Где его руки? .. Кисаме провел языком влажную дорожку от груди до самого низа моего живота. Интересно, как выглядит сейчас мой напарник? Легкое покусывание, сопровождаемое тяжелым дыханием и… ничего. Я ничего не почувствовал. Исчезло ощущение не только рук с моего тела, но и языка, губ… Ноющая боль во всем теле и пронизывающий холод – это так и не покинуло меня. Я слышал удаляющиеся шаги. «Он ушел». Тяжелый прерывистый выдох. Я так и лежал на холодном голом полу. Тишина была недолгой, я слышал, как кто-то подошел ко мне спереди. Интуитивно я приподнял голову. Когда властные руки моего напарника взяли меня за щиколотки, я понял, что он все еще здесь. Он целовал пальцы моих ног, посасывал и иногда прикусывал каждый палец. Опасность его хищных зубов и нежность рта не укладывались у меня в голове. Через его прикосновения я чувствовал, что не один в этой тьме. Его губы были словно доказательством моего существования. Словно кистью он обводил языком все мое тело. Он касался внутренней стороны бедра, словно пытаясь разорвать тьму этим ощущением. Этот влажный плен его рта, упругие оковы губ. На миг тьма озарилась яркой вспышкой, и я боялся открыть глаза и увидеть рядом напарника. Тихий стон сорвался с моих губ. Я открыл глаза. Ничего – тьма. Я улыбнулся. Почему я не оттолкнул Кисаме? Потому что в тот момент он мне напомнил самого себя. Такой же голодный и отчаянный шиноби. В этот раз я хочу оказаться на твоем месте, Саске. Пальцы один за другим, сменяя друг друга, путая меня в веренице ощущений, ласкали мой пах. Я никогда не думал, что синие, неказистые пальцы моего напарника могут быть настолько быстрыми, настолько нежными. Легкие постукивания по узкому колечку мышц, и мое тело вздрагивает от страха. В воздухе раздается тонкий аромат массажного масла. Теперь я понимаю, зачем Кисаме спускался вниз. Когда моего отверстия касается его палец, когда он осторожно проникает в меня, я начинаю часто дышать, когда он чуть сгибается, сквозь сжатые зубы вырывается стон. Второй палец приносит ощутимый дискомфорт, я едва заметно хмурюсь, но напарник подмечает и это и замирает. — Итачи-сан, вам больно? — Продолжай. Мне было больно от его осторожных движений, от его крупных пальцев и того, что я был недостаточно подготовлен. Но ведь и ты, Саске, тогда испытал это? Я старался изо всех сил, готовил тебя, ласкал. Наверное, с таким же усердием сейчас склонялся надо мной Кисаме. «Наверное» потому, что я не мог видеть его лица. Я вообще не представлял его в этот момент. Вздох вырвался из моих губ, когда он вышел из меня. Я послушно раздвинул свои ноги, косясь лодыжками его тела. Я был готов морально, но не физически, принять его. Кисаме сделал это уверенным движением, поддерживая мои бедра. Он двигался во мне медленно, но с каким-то едва сдерживаемым остервенением. Мой мир сузился до простых ощущений: холодные руки у меня на бедрах, жгучая боль и странное пульсирующее наслаждение, где-то внутри меня. Первым удовольствие накрыло Кисаме. Я почувствовал это прежде, чем услышал этот сдавленный стон. Тепло разливалось внутри меня, оставляло тягучий след в тот момент, когда он выходил из меня. Я снова моргнул глазами. Тяжелые запекшиеся капли крови на ресницах мешали увидеть эту картину. Я различал лишь размытый силуэт. Неровно голубоватая кожа спины, и мелкие острые зубы скривились в усталой, но довольной ухмылке. Мои веки сомкнулись. Я чувствовал отвращение к себе за то, что заставил тебя, Саске, испытать это. Я был виноват перед Кисаме, ведь я обманул его. Мне казалось, что я хоть отчасти понял твою боль. И поэтому я решил. — Кисаме. — Да, Итачи-сан? — Пожалуйста, передай Саске, что я жду его в заброшеном святилище клана Учиха.