Наш общий дневник

Ватсон: Помню, как мы с Шерлоком убирали бедлам на кухне, оставленный вечером. Вытаскивали мои вещи из стиралки. Сам я таскал воду из-под крана, пару часов ушло на вторичное полоскание. Развесили наверху сушиться нашу одежду, растопив пожарче камин. Я ругался, разбирая сумку: книги промокли. Только вот каким образом они промокли непонятно. Их мы разложили как можно ближе к огню. Не передать словами как мы цапались с Шерлоком по всякой фигне. Конечно, бывали и радости в нашей скромной квартире. Бывало, кутались оба в плед и долго болтали, и грели руки о чашку чая, и тонули в слепых поцелуях… Приятно, даже если он срывался с дивана, брал скрипку и начинал на ней что-то изображать. Нервную игру я слышал в доме постоянно, однако всё равно приятно, когда для тебя что-то исполняют. В общем, всё было не так плохо. Однако есть в Холмсе пару вещей, которые меня раздражают. Например, его хамство меня чертовски бесило! Воспитанием Шерлока пришлось заняться отдельно. Хм, смешно звучит. Вряд ли вообще можно сказать, что он мог заботиться о ком-то. Отношение к другим людям у него было абсолютно равнодушным и наплевательским. Шерлок: Очень забавное синтаксическое нагромождение ты наставил, дорогой Джон, но боюсь, этот выдуманный тобою не хитрый умственный кульбит в малой степени отражает действительность. Всё это было несколько иначе. Тем более, я бы постеснялся на твоём месте называть это хамством, всё-таки хамство — привилегия раба и плебея, ибо его достоинство хоть чем-то унизить собеседника. Согласись, относить это определение ко мне несправедливо. Ты, конечно же, с праведным гневом трунишь в своём дневничке над моей халатностью в отношении других людей, однако это так лишь отчасти. Даже чуть выше, к краю загнувшегося уголка, я всё же обязан обрисовать в ежедневнике обратную ретроспективу мой личности, ибо я не так равнодушен, как тебе кажется. Приведу пример моего сожительства с Крисом. Как ты узнаешь с первых страниц, я приютил парня ещё в начале июля. Крис получал доходы, обозревая различные новинки компьютерной индустрии: в сущности, не более чем очередные гербарии из ярких спецэффектов, а я же, как не сложно догадаться, расследовал то, чего не могла наша славная полиция. (Как я понял спустя несколько лет в тесном общении с этими людьми, констебль исполняет три функции: охрана властных лиц, вторая функция: работа на собственные карманы, третья функция: исполнение плана по палкам). Вот на такие средства мы и содержали с Крисом квартиру. Я любил баловать его всякими вещами, которые покупал в неограниченном количестве, всё-таки он припал к порогу моей обители абсолютно голым. Начиная с нескольких удлинённых футболок с пошлыми пространными фразами, всяких «найковских» кед, заканчивая новым системным блоком NZXT (пришлось заказывать на Amazon). Другие же детали компьютера Крис приволок сам, откуда не ведаю, как мне известно, отношения его с матерью были самые что ни на есть травмотичные, так что сомневаюсь, что миссис «Эл» позволила их забрать. Тут, Джон, чуткий читатель отметил бы, какой я заботливый супруг! Все эти покупки обходились мне очень дорого: пару зауженных брюк, очаровательных полосатых носков дикой расцветки, столь же дикие толстовки. Детали я уже домысливаю с трудом, однако основная часть воспоминаний, пока я это ещё конспектирую, тщательно и красиво пропечатана в памяти. Припоминаю один знойный полдень, настигший наше обиталище в серединных числах июля. Я уже с часу дня имел обыкновение уползать с улицы в гостиную и, чинно усевшись в кресле на двух подушках, листать в телефоне сводки последних новостей. Искал в бездне этих происшествий подходящего случая для расследования. Даже специально для этого положил под руку свежих газет, красиво уложенных миссис Хадсон, (женщина с повадками экономки не пренебрегала традицией гладить газеты утюгом, от чего слой свежей типографской краски немного сползал в бок). К сожалению, все мои поиски были обречены с самого начала. В такие минуты на меня находила скука, ужасная и непонятная скука! Интересны мне было только преступления. Вспоминаю, как порой мои мысли не хитрым элементом сплетались в венок следственных связей, если подворачивался очередной искус, ещё один вызов к моей интеллектуальной честности. Какое было блаженство созерцать логическую цепочку преступления. Тайна, искушения, соблазн! Вдруг чуткий глаз отыскал на хорошо отпечатанной малозольной бумаге узор интересных для сознания словосочетаний. Наконец-то! Даже не надеялся найти в газетах что-то полезное, ибо нынче ими пользуются только как более крупными салфетками для подтирания. Как истинный джентльмен я перекинул одну ногу через другую и, отыскивая подробности происшествия, прикрыл свой фейс сегодняшним разворотом, дабы облик мой был подобен изысканному лорду. Вдруг с первого этажа раздался характерный скрежет входной двери. Дверь захлопнулась. Затем сколь же предсказуемо повис в воздухе звон ключей, и я понял, что вернулся мой дорогой и единственный. Предполагаю как это было. Уставший Крис решил покинуть праздничный солнцепек и прильнуть, наконец, к тенистому пристанищу нашего дома. По лестнице прошёл его степенный след, и через секунду парень оказался в дверном проёме гостиной. Я надменно не стал обращать на него никакого внимания и плотно заслонился газетой. В конце концов, он не предупредил меня, что уйдёт гулять с друзьями, так что я решил немного пообижаться. Однако вскоре внимание моё само спрыгнуло со строчек листа и обратилось на Криса. Он проплыл по сетчатке моего глаза с ясностью витража. На нём была чёрная футболка, закатанная по локоть, и цветастые апельсиновые шорты. Спешно побросав кеды у кофейного столика, Крис оголил передо мной свою подростковую удлинённую стопу и плюхнулся животом на кожаный диван, переливающийся эбеновым глянцем. Зарылся лицом в подушку, лежавшую у низкого подлокотника, и сладко засопел. Господи, как же он мил! Всё — с обидами покончено! Я прошелестел газетой, дабы выкинуть её к чёрту и скорее припасть к дивану, на котором лёг отдохнуть мой странствующий Ламанчский рыцарь. Я погладил его затылок. Он был весь потный и горячий, словно чайничек с кипятком. — Как погуляли? — спросил, подползая рукою к его мокрой шее. — Нормальн, — пробубнил Крис сквозь подушку, после чего развернулся ко мне и лёг на спину. — Потниками воняет. Да блин, носками моими воняет! — Тебе просто надо сходить в душ. Однако я всё же надеялся, что мы поговорим о твоих отлучках… — Ты читаешь газету? — Я пролистывал сводку новостей. Как ты знаешь, я не прикасался к микроскопу уже недели две. Мне нужно новое дело. А что? — Ничего, просто это странно. Разве ты не можешь найти новости в электронных девайсах? Я же подключил тебе интернет. — Да, но на моём смартфоне это достаточно неудобно, — пожаловался я, всплёскивая поверх рук скверным телефоном. — В любом случае, я хотел поговорить о другом. — О Господи, ну сколько можно! Ты уже задрал с этим. Я куда хочу туда и иду, понятно! — Ладно. Я уже понял, что ты ещё не дорос до того, что бы что-либо серьёзное обсуждать. В конце концов, парни взрослеют медленнее. — Всё ясно. Ты просто хочешь меня завалить терминологией. Ты вообще разве можешь меня заставлять? Это по правилам? — Это по Фрейду, — ответил я. — Давай лучше поговорим о том месте, куда ты меня хочешь отвести в начале августа. Ты говорил, что это пригород. — Разумеется, Крис. Полагаю, там мы прекрасно отдохнём. Какой смысл печься в душном городе, когда есть возможность развеяться на природе. Я покажу тебе Дартфорд. Его лазурное устье Темзы, где ещё течёт девственная вода, роскошные ильмы и иная поволока живописной красоты. Дом, который мы обуютим своим присутствием, некогда принадлежал моей семье. Пожалуй, я провёл там лучшие годы своего убогого детства. — Ладно. Ладно! Я не против, серьёзно. Только я не понимаю, почему ты хочешь торчать там до конца месяца. У меня вообще есть в городе дела! — Что ж, — вздохнул я и вложил в ножны свою гордость, — как пожелаешь. После весьма скандальной беседы, с Крисом, я предложил ему сходить пообедать, однако мистер злючка отказался. Это сразу показалось мне странным. Пока обессиленный и потный Крис принимал душ, у меня было минут пять, чтобы взять трубку сотового телефона и ответить на внезапный звонок. Оказалось, это один из друзей Криса. После минуты нескольких разговоров с ним, мне стало ясно, что если Крис и выходил куда-то, то только не с друзьями. Как сообщил его приятель, сегодня они не виделись и только намеривались это сделать. Мелкий проказник! Не могу поверить, что он меня обманул! Но для чего, зачем? Это мне ещё предстояло выяснить. Конечно же, я не стал выяснять с Крисом отношения из-за этого мелкого вранья, в конце концов, он и так был разозлён, чтобы донимать его совесть ещё и этим, однако этот инцидент открыл мне серьёзную прореху в наших отношениях. Продолжение этого сюжетного поворота настигло меня долгожданным августом, долгожданным, прежде всего потому, что на этот месяц планировалась совместная поездка в Дартфорд. Когда мы с Крисом водружали чемоданами багажник вызванного транспорта, к тому времени сами отношения наши окончательно теряли всякий флёр, а под ним, не более чем обманувшая надежды феерия. Этот уик-энд — оказался в общей перспективе моих биографических меток той точкой, которая завершала юный роман. Но на какой ноте он завершился, Джон! Торжественные похороны. Sic transit gloria mundi — смертная красота, которой не обделён Крис, была запечатлена в нескольких фотография, сделанных мною в Дартфорде. (Боюсь, на сегодняшний день они не сохранились) Весь август был для меня окрашен в тона заката, во всяком случае, перед глазами только и встаёт вечернее полотно: немного алое на фоне нашего увядающего чувства, с солнечными бликами и выжженной обнажённой рыженой. Вспоминаю только вечера, как не странно. Под аккомпанемент заходящего за горизонт солнечного диска мы приехали с благоверным в Дартфорд — долину первых цветущих яблонь. В этом месте кусты упрямы, а кривые стволы, клубясь на глиняных разломах, заплетались самой хищной цепкостью, какую мог бы вообразить читатель. Дома же, в полной мере выгрызая слоистую породу, ползли по зыбучим склонам поперёк линейной перспективы, а сверху колкая рябь деревьев обтекала и опутывала улицы. Запомнилась с детализированной точностью сцена, когда мы въехали в домик, опутанный сухим бурьяном и витиеватым виноградником. Дом внутри оказался почти голым в плане мебели. Большой зал был залит янтарным светом на фоне смотрящего подлокотниками в большое окно одинокого кресла и пары угловых диванов, к которым припадал высокий торшер. За аркой огибающей солнечную гостиную виделся уголок такого же светлого коридора, который делился на ванную и пару смежных комнат. Не успев отдохнуть как следует с дороги, мой проворный молодой хулиган принялся растаскивать коробки, сложенные у входной двери, чтобы скорее вскрыть ребристым канцелярским ножом картонную плоть и растащить по углам голого дома свои вещи. Негодяй! Бедные распотрошённые коробки валялись внутренностями у входа, когда я с ужасом намерился посмотреть, чем это он занимается. — И кто это потом убирать будет? — Ты будешь! Кек! — произнёс Крис, имитируя этим корейским «Kekeke» ехидный смех. Пришлось ему помочь, чтобы он окончательно не забросал полы этими обёртками, да и не поцарапал своим ножичком нужные мне вещи. «Настоящее мужское дело» — как он говорил. Выбились из сил уже спустя полчаса, разбирая этот хлам, а порезанный картон так и продолжал валяться в прихожей, ожидая пока его вынесут. Взмокли мы очень сильно, и пока я в тёмном шёлковом халате устраивался в кресле, Крис ненадолго отлучился в ванную, чтобы освежить лицо. Так, постукивая о подлокотник длинными пальцами, я вновь задумался о том вранье Криса, мучившего меня эти последние две недели. Почему же он тогда соврал? Если он встречался тогда не с друзьями, то с кем и, главное, зачем от меня это скрывать? Ведь получается, скорее всего, Крис навещал того, встречу с которым стоит сохранить от меня в тайне. И тут я осознал, что благоверный соврал мне, потому что он встречался со своей матерью и что отказался он тогда от обеда потому, что уже покушал у неё дома! Всё сошлось! Боже, всё сошлось! Можешь представить себе, Джон? Но уже через мгновенье, в арочном проёме я увидел его с поникшей головой: мокрой челкой, из-под которой торчал кончик носа. Он уже стоял без штанов (невыносимая жара), в футболке и кашемировых коротких носках на голой ноге. И на этом островке любви, пересечённом летними тенями, мы оказались вновь, ещё раз, в последней раз безнадёжно и мучительно влюблены. Он, упиревшись коленом в кресло, припал к моей груди, после чего моя бледная физиономия канула в сладких лобзаниях. О, моя шалость, невинный эксперимент! Чувствовал себя стариком Риголетто из одноимённой оперы: «О, береги цветок роскошный, что доверил я тебе!». Я покорно шёл всё это время по пути интеллектуала, познающего любовь, но если бы я знал что всё зайдёт так далеко. Уже через недели две он вернулся в дом матери, после чего наше любовное гнездо, свитое из гордости и нежности, благополучно распалось. Всё прошло достаточно спокойно, без особых церемоний, должно быть потому, что сами мы сознавали, что любовь наша с самого начала была обречена. Несомненно, мне ещё пару раз приходилось сталкиваться с Крисом на улице в Кенсингтоне и странным образом на кассе одного продуктового, где он выложил из корзины вдобавок к бледному цыплёнку и дешёвым чипсам скромную пачку сигарет (как мне помнится «Vinston» с ментолом). Забавно было пронаблюдать, что кассир не уверовал в культ его совершеннолетия, из-за чего мне пришлось по доброте купить Крису сигареты в соседнем магазине. Как он сообщил мне, всё у него было хорошо. У него появилась девушка, в скором времени был намерен купить себе отдельную квартиру. Я был за него рад. Сам же я вернулся в правильное русло жизненных обстоятельств, однако у меня вновь появилась потребность в сожителе, коим, как мы знаем, стал ты, Джон. Уже и потенциальному читателю стало понятно что моё желание вставить эти маргиналии подстёгивается уже не столько тем, чтобы подправить весьма скудные записи, сколько оставить здесь свои собственные… В каком-то смысле мы с Джоном поделили страницы этого ежедневника для общей исповеди. Полагаю, что дорогой Джон и вовсе перестал вести свой дневник, так как записи в нём столь скудны, да и потом, судя по последующим записям, он не обращался к нему не меньше двух месяцев. Из чего я сделал вывод, что Джон его окончательно забросил.