No one would listen

Эрик замер. Медленно пятясь, он отошел от ничего не понимающей Кристины на несколько шагов, не отрывая от нее измученного взгляда. — Что вы сказали, Кристина? Девушка по-прежнему не могла ничего понять. Ее встревоженные глаза по-детски вопросительно смотрели ему прямо в душу. А Эрик вдруг заговорил — в предельно холодном голосе поднималось пламя: — Я вам нужен? Вы пришли сюда, как будто ничего не случилось, как будто действительно нуждаетесь во мне! И если бы тогда я не услышал вас у Лиры Аполлона, я бы поверил этой лжи! Девушка испуганно обхватила себя руками, отводя взгляд. А Эрик лишь разгорячался: неожиданное признание вывело его из себя, напомнив те две недели, когда он доверился этой ледяной королеве и поверил ее улыбке. От воспоминаний о том, как вспыхивали ее глаза при виде его лица, его сердце еще сильнее сжалось: — Если бы не те обвинения, не те признания, что я услышал, если бы не ваше спокойное лицо, когда вы позволяли себя целовать и целовали в ответ, если бы не ваше воркование на крыше, вдали от люков, которые напоминали вам обо мне… О, я бы поверил вам, я бы вновь доверился вашим нежным речам! Властный, холодный взгляд приковывал Кристину к полу, словно давя ей на плечи, опуская тяжелые ладони на голову. Ей становилось тяжело дышать, к коже прилила кровь, и легкий сквозняк, бродивший по полу и шелестевший складками ее юбок, казалось, разжигал сотни костров на ее лице. Лед в речах Эрика был убийственен хотя бы потому, что он был прав, прав в каждом слове. Ей казалось, что она в кошмарном сне. Изо всех сил Кристина пыталась очнуться, но дикая ярость взгляда, устремленного на нее, парализовала ее. В ушах эхом отдавались звуки его голоса, искаженного яростью. Вдруг она почувствовала облегчение и подумала: «Вот я и проснулась!» Но тут ужасающая тяжесть с новой силой обрушилась на нее. Кристина увидела его глаза… Вся боль, все страдания и горести рода человеческого горели в его взгляде. Запоздало она вспомнила свои слова о том, что его глаза и пугают, и зачаровывают. Эрик выдохнул и облокотился на крышку органа: его била сильная дрожь. — Ваши глаза… — донеслось до Кристины. И в этом сломленном существе была особая сила, в том полустоне, который коснулся ее слуха, была и мощь, и отчаяние! — Светлые, прозрачные, как два осколка льда… Как ярко они сияли в ту ночь, когда вы впервые спустились сюда! Как открыто вы смотрели на меня, с каким трепетом! Никто и никогда не одарял меня подобным, никто… Он уже не смотрел в ее сторону. Голос дрожал, сбиваясь то на сдавленный хрип, то на звонкий и пронзительный вскрик боли. — Вы были так добры, когда доверчиво шли за мной по этим коридорам. Вы пели мне, вы пели со мной, Кристина… Как бы сильно я ни ненавидел оперу, весь этот пафос и спесь, вы заставили меня полюбить ее… Вы были Дездемоной, кроткой и невинной, такой прекрасной в своей чистоте… Вы приблизились ко мне, мне стоило остановиться, отстраниться от вас… Широкие плечи рвано дернулись вверх, медленно опадая и снова вздрагивая. Кристина не могла оторвать от них глаз: Эрик отвернулся, и теперь только его спина и плечи были видны ей. Однако и этого хватило, чтобы понять: совсем скоро измученный голос прервут сухие рыдания. Но в последнюю секунду он замер, подавив стон, готовый вырваться из его горла. Ужас, отвращение и презрение в ее глазах — то, чего он никогда не сможет забыть. На него всегда смотрели так…но именно ее глаза, наполненные этой адской смесью, до сих пор мучают его и едва ли оставят в покое. Кристина испуганно следила за каждым движением такой знакомой фигуры. Боль и ярость были объяснимы, но ее собственное желание броситься к нему и обнять было гораздо сложнее. Однако оно было столь сильным, что девушка двинулась в сторону Эрика, робко покусывая губы. Как залечить рану, которая не видна? — Эрик… Мне так жаль… — осторожные пальцы коснулись его плеча. Лицо Эрика исказила судорога. Сейчас любое ее движение, любое слово было для него мучительнее тысячи ударов шпагой. Раньше он умирал от того, что ее не было рядом, теперь же он все отдал бы, чтобы остаться одному, всего лишь одному, там, где можно выть и зализывать раны. Он выпрямился и направился к выходу из комнаты, бросив через плечо: — Уходите, Кристина. Немедленно. И не возвращайтесь больше. Вашему жениху это не понравится. *** Захлопнуть дверь гораздо проще, чем захлопнуть сердце. Эрик закрыл глаза, касаясь лица ладонями. Он по памяти отыскал кресло у камина и опустился в него. Перед мутным взглядом всплыла страница из когда-то виденной книги: … Я тело в кресло уроню, Я свет руками заслоню И буду плакать долго, долго, Припоминая вечера, Когда не мучило «вчера» И не томили цепи долга… Как же он был прав! Эрик горько усмехнулся. Он просидел в неуютной тишине от силы несколько минут, прежде чем понял: Кристина в соседней комнате. По крайней мере, она была в соседней комнате. Ее глаза…ее светлые, чистые, кристальные глаза, два глубоких озера с ледяной водой… Два омута, которые всякий раз топят его… Ее руки… Две крохотные нежные птички-ладони, тонкие перья пальцев, паутинка сеточек на запястьях… Ласковые, прохладные, а порой неожиданно горячие, ловкие руки, руки танцовщицы, руки модистки, руки, в которых так уютно его сердцу… Ее ключицы — крылья лебедя, вот-вот затрепещут и оторвутся от кожи… Неглубокая ямка, которая так и просит коснуться ее пальцем… Ее кожа — нежная, бархатистая, искрящаяся здоровьем и юностью, похожая на тончайшие ткани Персии, натянутые на хрупкий сосуд из слоновой кости… Нежнее лепестка розы, светлее перламутровых раковин Востока, теплее солнечных лучей и в тот же миг прохладнее струй скандинавских озер… Ее голос… Небесный голос, голос Ангела, неземное чудо, которое так легко возникло под его руками… Эфемерное волшебство, такое неуловимое и легкое, но в то же время могущественное… Способное успокоить страдания его сердца и в ту же секунду разгорячить кровь до того, что невозможно будет дышать… Тоска по ее пению становилась невыносимой, когда вдруг из соседней комнаты донеслись звуки женского голоса. … О Ангел Музыки! Друг, Защитник! Дай мне крупицу Света! Больше не прячься, Ангел, где ты, Тайный и странный вестник? Дух мой был слаб — тебя отвергнув, Я лишена Света… Вернись же, мой друг, вернись, Маэстро, Будь же со мной — Где ты?.. Это было чересчур жестоко. Чересчур прекрасно. Чересчур нужно. Чистый и печальный голос звал его, молил впустить. Эрик почувствовал слезы, текущие по его лицу под маской. Внезапно он понял, что звук приблизился: Кристина была за дверью. Молчание было оглушительным. Он знал, что должен ей ответить, однако только сказал, что дверь открыта. Мужчина услышал, как тихо повернулась створка двери на смазанных петлях, как зашуршали юбки и захлопнулась дверь. Он не мог видеть ее. От одной мысли, что все повторяется, что Кристина такая же, как в те две недели, после которых она так изощренно разбила его сердце…возникал разумный вопрос: что будет дальше? — О, Кристина… — тихо прошептал Призрак, не имея сил поднять на нее глаза. А девушка медленно подошла к спинке его кресла и, обойдя его, опустилась на пол рядом с ним. В полумраке, когда слабо тлеющий камин бросал на все странные тени, ее глаза казались фиалковыми. Она не отрывала глаз от Эрика, чувствуя себя все больше и больше виноватой. Наконец, она робко коснулась его ладони, накрыв ее своей. Тот непонимающе отнял руку от лица. Кристина была на грани слез. Прозрачно-голубые глаза казались еще глубже из-за наполнившей их влаги. Губы — нежные, похожие на бутон персидской розы — были приоткрыты от волнения. Вся она сейчас казалась настолько измученной, страдающей, трепетной и в то же время прекрасной, что Эрик слабо улыбнулся. — Не плачьте, Кристина. Вы никогда не должны плакать. — Но я… — Вы всего лишь вели себя со мной так, как я того заслуживаю. Не корите себя за то, что произошло: естественное не должно вызывать стыда. Глаза Кристины расширились от удивления. Она слабо покачала головой: нет. Эрик неправ. Тысячу раз неправ. Неправ хотя бы потому, что ненавидел себя за свое уродство, не видя или не желая видеть свой талант. — Не говорите так, Эрик. Это неправильно. И так быть не должно. Мужчина горько усмехнулся. Как она наивна! Не хочет видеть или и вправду не видит? — Вы чересчур наивны, дитя сцены. Вы выросли в этом проклятом храме искусств, не понимая и не видя настоящей жизни! Знаете ли вы, сколько раз обо мне ложно судили, доверяясь не голосу разума и доводов, а первому впечатлению? Сколько раз мне приписывали чужие злодеяния? Сколько раз заранее осуждали на насмешки и издевательство? В этом мире не осталось ничего хорошего. Подперев тяжелую голову рукой, мужчина не спускал взгляда с тонкой руки Кристины, пока говорил. В его голосе было столько усталости — простой усталости от того, что нигде в мире тебе не рады — что только полубезумный, но уже стихающий огонь в золотистых радужках давал некое представление о внутренней боли, скрывающейся за этими словами. — Но ведь в нем есть и солнце, и преданность, и понимание, и отвага, красота, прощение, доброта… И любовь… — осторожно заметила девушка, стараясь подобрать нужные слова. Она поймала острый взгляд Эрика: — Почему же, если в мире есть Свет, вы пришли сюда? — Кристина слабо улыбнулась: печальная полуулыбка лишь слегка изогнула ее губы, — Зачем вы здесь? Вы говорите, что были несправедливы ко мне, но справедливы ли вы сейчас, когда… Когда… О, это невозможно понять! Все смешалось в его голове. Тогда и сейчас, правда и ложь, надежды и сомнения — а надо всем этим страх, невыносимый страх, что все это лишь сон, игра его воображения. Кристина не могла быть здесь…но она была…или нет? Она не могла касаться его, смотреть на него таким долгим и теплым взглядом…но смотрела…или это лишь привиделось ему? Кто она — живая девушка из плоти и крови, его ученица, невеста виконта де Шаньи или Призрак, гулявший за ним по пятам в стенах Оперы? Эрик не выдержал: длинные пальцы вырвались из теплой ладони девушки и впились в волосы. Он закрыл глаза, слабо раскачиваясь в кресле. Чему из видений его разума можно верить?