No one would listen

Кристина замерла, чуть привстав перед его креслом. О чем он думает, что сводит его с ума? Хотя к чему такие вопросы? Он болен ею, безвозвратно болен, и ничто не способно изменить это. Тогда почему, если она здесь, ему ещё хуже? Разве он не был рад видеть её? Девушка вдруг вздрогнула, прижав ладонь ко лбу: конечно, он был рад — он попросту не верит в то, что происходит. Неопределенность убивает его так же, как и её саму ещё вчера. Она снова забыла, что он человек. Кристина не выдержала: мгновение — и она осторожно приблизилась к Эрику, мягко отводя нервно дрожащие руки от его лица. Мужчина мгновенно дёрнулся, пытаясь отвернуться. Его глаза лихорадочно поблёскивали, однако казалось, что он не видит ни её, ни озарённой всполохами огня в камине комнаты. Он полностью ушёл в себя, словно пытаясь отыскать выход в бесконечном лабиринте своих страхов и надежд и не находя его. Сжатые в нитку губы, тусклый блеск глаз, сухой пергамент кожи — во всём этом так и сквозила усталость и какая-то потерянность. Девушка печально вздохнула: сколько раз он закрывался от неё, сколько раз прятался под многочисленными масками? Сколько же раз ей нужно будет снимать их? Кристина встала, нарочито тщательно разглаживая складки на платье, пытаясь успокоить неистово бьющееся сердце. Затем спокойно обошла кресло и встала так, чтобы слабый взгляд Эрика упёрся в её лицо. И снова приблизилась, в который раз пытаясь отыскать хотя бы одну причину, чтобы бояться его уродства. Да, изувеченное лицо, да, пугающе-бледная кожа и выпирающие под ней кости черепа. Да, страшный вид, если добавить к этому тени небольшой комнаты, чёрный фрак и тяжёлый плащ…и гроб, который, как она знала, стоит в соседней комнате. Оживший пример беспощадности Вечности, живая Смерть. Но это уже крайность. Конечно, нельзя отрицать, что он ужасен. Ужасен во плоти и духе — несчастном, одиноком и от этого мстительном, а подчас и жестоким. Она не могла забыть те секунды, когда Эрик представал перед ней монстром — начиная с первого припадка ярости в тот роковой день, когда она сорвала его маску, и до приводящих её в дрожь воспоминаний о комнате пыток, сирене, пороховых бочках и пресловутых фигурках в ящиках комода. Кузнечик и скорпион часто снились ей — изящные, прекрасно сделанные безделушки, скрывающие за собой выбор между жизнью и смертью. Красота, послужившая оружием — излюбленный приём Призрака. Но имело ли это какое-то значение? Однажды, разговаривая с Раулем, Кристина ненароком вспомнила о Призраке, тем самым вызвав вспышку невиданной ярости у своего жениха. «Безумный, как грех, отвратительный, ужасный!», едва ли не кричал Рауль. Кристина же тем временем задумалась: а ведь он прав. Эрик ужасен… Ужасна сама мысль о том, что она знала его! Так почему же для неё это не имеет значения? Почему ни его жестокость, ни уродство не отталкивают её, а лишь заставляют искать в нём что-то другое? Она поняла это тогда и понимала сейчас. Кем бы ни был Эрик, какие бы преступления против людей и себя он ни совершил, всё это она готова была простить и принять за одну лишь мелодию, что выходила из-под его пера. Каким бы монстром он ни был — он был гением. Душа её рвалась к нему, как лепестки цветка тянутся к солнцу — музыка была необходима ей как воздух, а он творил музыку. Не так ли выбираем и мы? Выбираем между условностями и тем, чего просит наша душа? Ведь наши сердца всегда откликаются на небесную красоту… За райский свет мы готовы простить всё, ведь красота искупает грех, смывает любую кровь. Это выше нас, выше нравственности, правил — ибо красота выше морали. Вот и сейчас, вместо уродца и преступника, она видела страдающего Ангела. Ангела Музыки, которого она так наивно звала в своих детских молитвах, чьему голосу внимала со всем рвением, на которое способен ребенок. Она знала, что таится под этой отталкивающей оболочкой, и любила это. Нет, не любила. Не могла существовать без его гения, что так тесно переплёлся с душой всеми ненавидимого Призрака. Как осторожны были её движения, когда она мягко взяла его ладонь в свою! Как нежно она сжала её, грея холодные пальцы лаской прикосновения! Эрик непонимающе посмотрел на нее, вынырнув из пучины своих мыслей. — Я знаю вас, Эрик. — тихо начала Кристина, глядя ему в глаза. — Я не стану говорить, что вы красивы или хотя бы естественны, потому что это ложь, мы оба это знаем. Но я не могу не любить вашу душу, как не могу не восхищаться вашими творениями. Вы мой Учитель…мой Ангел Музыки… Я всегда буду вам верить. Уважать вас. И ценить каждую минуту времени, что я провела рядом с Вами. Взгляд Эрика потеплел. В золотистых радужках замерцали искры, на тонких губах слабо мелькнула улыбка. Девушка улыбнулась ему в ответ. — Поиграйте мне, прошу вас. Я так давно не слышала, как Вы играете… — Эрик не может. «Торжествующий Дон Жуан» ещё не окончен, Эрик помнит, как он напугал Кристину тогда. Может быть, Кристина захочет услышать что-то другое? Мягкая улыбка и настойчивый взгляд дали ему понять, что подобный ответ девушку не устраивает. Эрик вздохнул и покачал головой: — Упрямица. Кристине всегда нужно, чтобы ее желания исполнялись сиюминутно, она вертит Эриком как ей вздумается. Однако сказано это было с той крохотной толикой теплоты, которая убедила Кристину в его добром расположении духа. Эрик встал, оправляя фалды фрака и вежливо предлагая ей руку. Как часто она ловила себя на мысли, что каждое его движение наполнено какой-то томительной грацией? Мягкие, по-кошачьи плавные шаги, аккуратные взмахи, еле заметные движения головы — он словно перетекал из позы в позу. Это удивляло. Зачаровывало. Кристина замечала, что затаив дыхание следит за ним. Её рука сама легла на изгиб его локтя, и они вышли из комнаты, будто становясь на полонез — степенно, медленно, не отрывая друг от друга серьёзно-нежных взглядов. Снова он подошел к органу и коснулся пепельных клавиш, уже остывших и холодящих его своими многочисленными прикосновениями. Инструмент слушался его, отзываясь на каждый взмах ладони, каждое движение кисти. А Кристина слушала. Слепо опустившись в кресло при первых звуках, она не могла оторвать взгляда от знакомой ей фигуры. Она смотрела, но едва ли видела его: ей казалось, что ее подхватил и несёт тяжёлый, вечный Стикс, река мёртвых и забытых, чарующая своей суровой жестокостью. Невероятные звуки наполняли её, как наполняет влага сосуд: медленно и вдруг до самого края, так, что не встать, не сдвинуться с места, чтобы не расплескать таящееся в груди сокровище. Непереносимая, гремучая смесь боли, скорби, непонимания и отчаяния вскипала и взрывалась под тонкими пальцами музыканта, и ей казалось, что они не в подвалах Парижской Оперы, а где-то в другом месте — там, где страдают и томятся от одиночества человеческие души. Слёзы покатились по щекам Кристины, которая, кажется, забыла, как дышать. Сердце разрывалось этими звуками… И вдруг — грохочущие, грозные пассажи, нисходящий каскад мощных аккордов, и… Покой… Небывалое, томительное умиротворение наполнило её душу. Казалось, что нет ни боли, ни одиночества, ни Смерти… Есть только она, Кристина — глупая девочка, которая совершила так много ошибок, — и он — её Учитель, Ангел музыки, который вовсе её не винит. Спокойные, медленные фразы, лиги, стягивающие ноты в трогающие за душу связки, аккуратные, плавные движения до боли знакомых рук. Она молчала, не чувствуя, как слёзы продолжают течь, остужая горящую кожу, а рука рванулась к сердцу, сжимая пальцами ткань платья. Девушка не смела вздохнуть, а дышать становилось всё больнее и больнее: лёгкие медленно плавились, сжимаясь под рёбрами в тлеющий ком. Последние звуки, полные моцартовского света, мягкие аккорды, поднимающие её к самым небесам… Глоток, лишь глоток воздуха! Но разве можно нарушить дыханием эту гармонию? Эрик замер, аккуратно снимая руки с тёплой от его прикосновений клавиатуры. Ладони были необыкновенно горячими, живыми, и он чуть помедлил, натягивая плотные чёрные перчатки. Вдруг за его спиной раздался рваный вздох. Он обернулся и увидел Кристину — тонкие руки прижаты к груди, глаза благоговейно устремлены на него. Эрик почувствовал горячую волну, прокатившуюся по его коже: именно так она смотрела на него в тот роковой день, когда он привёл её в своё убежище. Тот же трепет, та же восторженная, счастливая улыбка на бледных губах… Все эти мысли пролетели в его голове за несколько мгновений. Почему она так слабеет? Кристина слабо вздохнула, пытаясь удержаться, но в глазах уже немилосердно темнело… Эрик привстал и тут же рванулся к ней, успев подхватить оседающее на пол тело. Голубые глаза нашли его лицо, и Кристина слабо улыбнулась. — Маэстро… Её глаза закрылись, и голова бессильно упала на плечо. Эрик встревоженно посмотрел на нее и со всей осторожностью, стараясь ни на мгновение не задеть ее и не испугать своим холодом, прислушался к биению её сердца. Крохотное, живое, оно билось рваными, но сильными ударами. Призрак вздохнул: она потеряла сознание. Как и в тот раз. Он осторожно взял её на руки и поднялся, вышел в коридор и через несколько минут толкнул дверь её комнаты. Здесь всё осталось таким же, как прежде. Казалось, что и не было того времени, что они оба отсутствовали. В несколько шагов добравшись до кровати, Эрик медленно опустил девушку, с радостью отмечая, что она дышит ровнее, а на щеках выступил слабый румянец. Вытащив широкий платок, он направился в ванную. Пока батист намокал под струёй холодной воды, Эрик случайно поднял голову и отшатнулся от раковины, едва ли не залив водой пол. Он забыл, что повесил в её ванной большое зеркало. Почему она так пристально смотрела на него сегодня? Почему в её глазах не было ни ужаса, ни отвращения? Она научилась притворяться, ведь такое существо, как Эрик, не заслуживает такого взгляда. Но как бы он хотел ей верить! Как хотел бы, чтобы это было правдой! Эрик печально покачал головой, опуская взгляд и выключая воду. Нет, он не заслуживает правды. Вернувшись в комнату, он в который раз удивился её красоте. Бледная, молочная кожа с нежными пятнами румянца, нежные, тонкие веки с пушистыми ресницами. Во сне она была похожа на фарфоровую куклу, такую беззаботную и прекрасную. Эрик приблизился к ней, опускаясь к изголовью её кровати. Его рука мягко прижала влажный, прохладный платок к её виску. Кристина заворочалась: тревожная складка прорезала лоб, девушка еле-еле нахмурилась и вздохнула, медленно, с неохотой открывая глаза. Однако стоило ей увидеть мужчину на коленях рядом с собой, как она широко улыбнулась: — Эрик, это было прекрасно!