No one would listen

С трудом можно было различить день и ночь в доме под землёй. Кристина могла бы бояться, что потеряет счёт времени, если большие каминные часы в гостиной встанут. Но она не успевала думать об этом: без оглядки сбежав из своей прошлой жизни, она бросилась с головой в размеренную и спокойную жизнь в подземном убежище Призрака Оперы. По вечерам она читала, занималась рукоделием или беседовала с Эриком: долгие часы протекали так тихо и степенно, что она не замечала течения времени. А по утрам… С раннего утра и до обеда она пела; полтора часа на распевку, а затем — арии, ариэтты, романсы, дуэты. Нескончаемый поток музыки. Иногда ей казалось, что её связки наливаются сталью от того, сколько она нагружала их, и она боялась, что не сможет открыть рот на следующее утро. Однако каждый раз когда она просыпалась и с опаской брала несколько высоких нот — голос был на месте. Кристина перестала удивляться, когда слышала себя; в дни её славы в Парижской Опере перемены в её голосе были чересчур разительными и…неожиданными. Сейчас же она улавливала момент, когда звук обретал объём и глубину, и принимала эти изменения с тем счастливым восторгом, с которым принимают прекрасную неизбежность. Каждый день она восхищалась размахом гениальности Эрика. Талантливый человек талантлив во всём, и за страхами и неприятными открытиями она успела забыть, каким прекрасным учителем он был. Эрик был всегда вежлив и внимателен: его собранное и спокойное лицо, даже частично скрытое неизменной маской, всегда казалось Кристине особенно одухотворённым. Он не отрывал от неё взгляда, когда она пела — внимательно следил за её позой, иногда поправляя её или распрямляя ссутулившиеся от напряжения плечи, сдержанно кивал и изредка хвалил её короткими и одобрительными замечаниями, а если она ошибалась или вела себя не так, как он хотел — еле-еле качал головой, тихо объясняя суть своего недовольства. Эрик будто становился другим человеком — более сдержанным, спокойным и разумным. Музыка, направленная в русло созидания, преображала его, сохраняя всё самое лучшее в его характере: такт, обходительность, чуткость, а порой и доброту. Кристина любила это преображение. В такие минуты она снова возвращалась к тем временам, когда только начинала постигать премудрость Ангела Музыки — однако в ней не было ни тревоги, ни страха. Напротив, только покой и удовольствие от того, что она настигла то, что так долго искала. Иногда Эрик предлагал ей спеть дуэтом. Это были ослепительные мгновения. Кристина не замечала ни тёмных стен, ни кованых канделябров, ни закапанных мазками воска свеч; немногочисленная мебель сливалась с расставленными по комнате музыкальными инструментами и исчезала в полумраке. Девушка не видела ничего, кроме блистающих золотистых глаз, и не слышала ничего, кроме томительно-прекрасной гармонии звуков, которая рождалась здесь и сейчас. Она растворялась в пении, позволяла ему поглотить её без остатка, наполнить её душу тем ощущением полёта, без которого она чувствовала себя неполноценной и слабой. Это была совершенная гармония… Ей хотелось плакать от того, как это было прекрасно. Кристине казалось, что все метания, страхи, погони и ужасы были в чьей-то другой жизни. Будто не её украл когда-то ужасный Призрак Оперы, будто не она провела в его плену долгий месяц и еле вырвалась, будто не она вышла из этого подземелья, держа за руку Рауля. Как будто Эрик причинил так много боли не ей, а кому-то другому и совсем давно. Потому что как Ангел Музыки мог быть способным на подобное? *** Этим утром она проснулась в приподнятом расположении духа. Кристина особенно долго принимала ванну, затем убирала волосы в аккуратную высокую прическу, которая обошлась ей целой лавиной шпилек. Выйдя в коридор, она вдруг заметила, что в доме стоит совершенная тишина: из столовой не доносилось ни звука. Удивлённая, она быстро вошла туда, надеясь увидеть Эрика и пожурить его за то, как он её напугал, но в столовой никого не оказалось. Стол был пуст: на белоснежной скатерти стояла лишь ваза с фруктами, сейчас поблёскивающая фарфоровым дном. Кристина нахмурилась, по старой привычке заломив руки. Затем она подумала, что Эрик может быть в зале для занятий — улыбнувшись, она метнулась туда, но и там никого не обнаружила. Девушка почувствовала странную, липкую тревогу, которая сжала её живот в тугой узел. Куда он мог пропасть? Эрик всегда возвращался ещё до того, как она просыпалась! Надеясь и не надеясь на то, что её последняя догадка оправдается, Кристина вышла из комнаты и замерла перед соседней дверью. Помявшись, она постучала и, не услышав ответа, тихо толкнула дверь. Комната, в которой жил Эрик, тоже пустовала. Гроб поблёскивал тёмной краской, свеча на небольшом столике догорела около получаса тому назад. Кристина прижала ладонь ко лбу и опрометью вылетела из этой комнаты. Нет, нет, нет… Ну где же он, ведь не мог же он просто взять и пропасть? Она снова вернулась в столовую и обессиленно упала на стул. От недавнего веселья не осталось и следа. Что могло случиться, чтобы Эрик исчез, ничего ей не сообщив? Может, она чем-то обидела его вчера? Нет, они, как и каждый вечер, говорили о музыке…беседовали о Верди — обсуждали оперы, театральные постановки, то, как его ставят в Италии. Эрик интересовался её мнением о квартете из «Риголетто»… Что-то ещё… Но это мелочь, несущественное. Что же случилось? Где он? Кристина то вставала, начиная прохаживаться по комнате, то снова садилась. Она поставила чайник и заставила себя проглотить несколько кусочков хлеба с маслом — от волнения кусок не лез в горло. Девушка с удивлением заметила, что испытывает нешуточный страх. Так же страшно ей было, когда Рауль был в комнате пыток, а Эрик говорил ей о своей любви. Она боялась за близкого ей человека, боялась того, что может произойти, боялась своего бессилия. Больше чего-либо другого она боялась, что не сможет ничего сделать. Сейчас она боялась так же сильно. Кристина как сквозь сон услышала, как часы в гостиной бьют одиннадцать часов дня. Значит, она проснулась и обнаружила, что Эрик исчез, каких-то два часа назад… А кажется, будто прошла вечность. Дверь тихо хлопнула, пропуская в дом своего хозяина. Кристина вскочила, машинально оправляя волосы, и, подобрав юбки, вылетела в коридор. Эрик стоял в дверях, раскладывая свёртки на комоде у дверей. Он был насквозь мокрый: вода капала с его плаща, потемневшего и ставшего, наверное, очень тяжёлым, капли стекали по его лицу, закрытому полумаской, обувь оставляла мокрые, расплывающиеся отпечатки. — Кристина, вы уже проснулись? Простите, Эрик опоздал. — Где вы были, Эрик? — Кристина непонятно почему начала нервничать. В конце концов, она чуть с ума не сошла за эти два часа! — Где вы были? Куда вы пропали? Почему вы весь мокрый — там идёт дождь? — Да, к сожалению, мне не посчастливилось успеть до ливня. Сейчас я… Сейчас Эрик приготовит вам завтрак. — Я не голодна, — обиженно и тихо произнесла Кристина. Она исподлобья посмотрела на Эрика и поймала его усталый взгляд. Мужчина медленно снял тяжёлый плащ и повесил его на вешалку, проводя руками по плечам и наклоняясь за свёртками. Девушка не вынесла этого: быстро схватив коробки и свёртки, шуршащие чуть влажной бумагой, она направилась в столовую. — Я поставлю чайник, вам нужно согреться. — Всё в порядке. Не суетитесь, Кристина. Оставьте покупки в столовой и идите распеваться — только не торопитесь и глубоко выдохните. Почему вы так нервничаете? Девушка остановилась, намеренно медленно разворачиваясь к нему лицом. Эрик внимательно смотрел на неё, параллельно оправляя неизменный фрак. Кристина пожала плечами: — Я проснулась и не нашла вас. Вы ничего не говорили о том, что уйдёте. Я… Я волновалась. Эрик еле заметно улыбнулся. — Идите, Кристина, — мягко пропел его голос, — я займусь обедом и присоединюсь к вам как раз когда вы будете готовы заниматься. Девушка медленно вошла в кухню и с неожиданной злобой швырнула пакеты на стол. Впившись пальцами в кожу лица, Кристина оперлась на столешницу, выдыхая и пытаясь успокоиться. Эрик ничего ей не должен — ни говорить о своих планах, ни докладываться о том, во сколько он придёт. Он ей ничего не должен. И никогда не был должен. С какой стати ему оправдываться? Она вздохнула и прошла мимо входившего в столовую Эрика — намеренно спокойно и неторопливо. Дверь тихо хлопнула, и Кристина подошла к инструменту, нажала «до» первой октавы и начала распеваться. Мысли её были далеко, и часто она промахивалась мимо нужной ей ноты на полтора выше. Краснея и ругая себя, она пыталась собраться, но из-за обиды это выходило из рук вон плохо. Эрик тоже это заметил. Сегодня он был неразговорчив, но Кристина понимала, что он недоволен ей. Она пела, не отводя взгляда от крышки рояля или старательно изучая одну из горевших над ним свеч — увидеть, что Эрик не был доволен ей, стало бы для неё последней каплей, хотя она и так это чувствовала. Наконец устав от её потуг, её Учитель громко хлопнул ладонью по крышке фортепиано. Кристина вздрогнула и подняла голову. — На сегодня достаточно. Вы свободны, Кристина. — Но, Учитель… — запротестовала было Кристина. — Я всё сказал. Сегодня по непонятной мне причине вы совершенно не можете успокоиться. Похоже, теперь я буду вынужден извещать вас о каждом моём поступке, чтобы вы не впадали в такой анабиоз. Голос Эрика был холодным и…каким-то другим. Кристина прищурилась, глядя на Эрика. Что-то было не так… И тут она поняла, что казалось ей неправильным. Эрик немного хрипел. — Эрик, вы простыли! — Ничего подобного. Идите же, я сказал! — Эрик потерял терпение. Кристина смутилась и вихрем вылетела из комнаты, пробежала по коридору и ворвалась в свои апартаменты. Громко хлопнув дверью, она прижалась к её створке и замерла. Ставшая за неделю почти привычной обстановка успокаивала, но Кристина была недовольна — собой, Эриком, ливнем, этим утром, решительно всем. До обеда оставалось около часа, а может, и того меньше. Она не слышала, били ли часы в гостиной, стало быть, не могла быть уверена в том, который был час. Она сидела у туалетного столика, машинально перебирая атласные ленты, которыми она иногда подвязывала косы. Эрик ничего ей не должен… Наоборот, это она ему стольким обязана… Но почему он так сделал? Разве он не понимал, что она будет волноваться? Услышав, как бьют часы, она поднялась и шагнула в сторону двери, дёрнув на себя дверную ручку. В столовой опять никого не было — только стол был накрыт на одного человека. Кристина долго ждала, что Эрик выйдет и они смогут пообедать вдвоём, как это было и всегда, но прошло уже полчаса, а его всё не было. «Хватит. Если бы он хотел, он бы уже давно вышел», подумала Кристина. Что ж, отсутствие Эрика не должно помешать её трапезе. Она в одиночестве насладилась прекрасно приготовленным обедом из горячего, чуть пряного супа, мяса с овощами и свежего хлеба. Так же в одиночестве поставила чайник, убрала посуду, выпила чашку горячего чая и убрала хлеб, чтобы он не зачерствел. За всё это время она не издала ни звука и ничего не услышала, кроме скрежета столовых приборов. Наконец, она вернулась в свою комнату, тихо закрыла дверь и в остолбенении посмотрела по сторонам. Внезапно она поняла, что ей тяжело дышать от резко подступивших слёз, и она стремглав бросилась на кровать, закрывая лицо руками и задыхаясь от рыданий. Она чувствовала себя ребёнком, которого взрослые выставили за дверь за какой-то проступок и лишили своего общества. — Ну зачем… Зачем так… — вырывалось у неё вместе со слезами. Она даже уснула, по-прежнему слабо всхлипывая в подушку. Несколько часов пролежав в забытье, Кристина проснулась ещё более уставшей. Она долго лежала, рассматривая свои ладони и сжатые в щепоть пальцы. Наконец встала, зажгла потухшую свечу, оправила волосы перед зеркалом и умылась, чтобы как-то спасти покрасневшее от сна и слёз лицо. Присев за туалетный столик, Кристина огляделась. До ужина было много времени, в эту часть суток она была предоставлена самой себе, а по вечерам — ровно в десять — она приходила в гостиную, чтобы поговорить с Эриком. Но до десяти часов было ещё много времени. Пришлось достать начатое вышивание. Она выбрала растительный орнамент на широком куске шёлка — переплетающиеся цветки лилий складывались в изящный венок. Кристина потянулась за нитками и, немного поколебавшись, взяла нежно-голубые, чтобы наложить тени на белоснежные цветки. Стежок за стежком она успокаивалась — ровная, гладкая поверхность вышивки казалась ей чем-то знакомым и родным, напоминая ей о том, как она вышивала с мадам Валериус ещё девочкой. Правда, нитки тогда были гораздо хуже, цветов было меньше, да и вышивала она в основном ромашки. Откуда ей, нищей сироте, было знать, как выглядят лилии? Кристина проверяла количество стежков, помечая для себя карандашом границы цветка на канве, и то и дело переворачивала ткань, чтобы посмотреть на обратную сторону — признаком мастерства были одинаково аккуратные лицевая и изнаночная стороны вышивки. Мысли её крутились вокруг воспоминаний о детстве: об отце, крошечных деревушках Скандинавии, весёлых ярмарках, первых песнях и первых разочарованиях. Она с печалью думала о том, знал ли отец, что её действительно посетит ангел музыки — вот только в обличье человека. Обещая ей заступничество и помощь Небес, старик Доэ не мог предчувствовать, на какие муки он обрекал свою дочь. Кристина уже не плакала, вспоминая отца. Скорбь по нему превратилась в светлую печаль, скрашенную любовью и глубокой благодарностью. Девушка с нежностью вспоминала его игру на скрипке — не изощрённую, как у лучших музыкантов Парижа, а близкую к тому, как играл Эрик: светлое, чистое стремление к настоящей красоте. Он был прекрасным отцом, заботливым и ласковым. Кристина улыбнулась, вспоминая его истории, и тут же помрачнела, вспомнив мальчика, с которым любила их слушать. Она не заметила, как окончательно стемнело: вопреки её предрассудкам, в дом под землёй попадал свет с поверхности. Сейчас она поняла, что её комната освещается только слабым светом одной-единственной свечи, и зажгла остальные. В неожиданно глухой тишине громом отозвался звон часов: восемь ударов. Кристина отсчитала их в мыслях, чтобы не ошибиться. Взглянув на себя в небольшое зеркало, она задумчиво обвела яркие пятна румянца пальцами. Затем покачала головой, убрала вышивку в небольшую корзинку и встала из-за стола. На её удивление, за ужином она была также одна. Однако это не смутило её: помня об обязательной встрече, Кристина думала лишь о том, что увидит Эрика и сможет поговорить с ним. После того, как столовая вновь заблистала чистотой, она повернулась к двери и замерла. На небольшом столике у двери стояла ваза с фиалками — первыми в этом году. Кристина робко подошла к ним и не дыша наклонилась к букету. Нежные пушистые листья скрывали бархатистые фиолетовые цветы. Их чернильные лепестки были похожи на звёздное небо с крохотной сияющей звёздочкой-сердцевиной. Кристина улыбнулась, вдыхая аромат и аккуратно разворачивая вазу под нужным углом. Она не заметила, как продолжила улыбаться, когда пошла в свою комнату переодеваться. *** Часы на каминной полке пробили десять. Кристина медленно вступила в гостиную, глядя на фигуру в кресле у камина. — Ровно десять. Вы пунктуальны, Кристина. — Надеюсь, я не помешала вашим мыслям. Кристина обошла кресло Эрика и присела в соседнее, заметив перемену в облике своего учителя. Вместо элегантного сюртука, в который он всегда был будто бы закован от первой до последней пуговицы, на нём был лаконичный домашний халат из плотной ткани. Эрик даже здесь не изменил себе: угольно-чёрная ткань притягивала свет, будто светясь в полумраке. Неизменная полумаска закрывала его лицо, но Кристина легко поняла, что он погружён в свои мысли. — Кристина, вам не доводилось петь что-либо из «Евгения Онегина»? — внезапно заговорил Эрик. Кристина удивлённо покачала головой. — Нет, не доводилось. Вы ведь имеете ввиду оперу Чайковского? — Совершенно верно. Шедевральный роман, к слову — он знал, что увековечивает. Знаете, есть одна забавная история о том, как он писал финал… Эрик мрачно рассмеялся. Его глаза не отрывались от огня, пальцы были переплетены, и весь он казался сейчас далёким и незнакомым ей. Кристина поёжилась, слабо потягивая пальцами ткань рукавов. — Чайковский решил изменить концовку своей оперы. Вместо грандиозного финала у Пушкина он решил создать своё, правильное завершение этой истории. В первоначальной версии оперы он хотел бросить Татьяну в объятия Онегина, и лишь вошедший муж помешал влюблённой паре наконец быть вместе. И Онегин уходил, для ухода была написана невероятная ария, начищающаяся словами «О смерть, о смерть, иду искать тебя…» Но критики ополчились на него, и ему пришлось подчиниться их воле. Эрик перевёл взгляд на девушку в соседнем кресле. — Вы бы могли сыграть Татьяну… А впрочем… Нет. Вам лучше подойдёт Ольга. Милое, светлое существо, которое все любят, которым так отчаянно восхищается Ленский, которое так легко забывает свои обещания и так быстро успокаивается от боли пережитого… Кристина напряглась. Голос Эрика, хриплый и холодный, был похож на стальной клинок, который начинал медленно рассекать воздух у неё над головой. — Зачем вы пришли сюда, Кристина? Зачем вернулись, если ваши мысли так далеко, если они с другим? О, я прекрасно понимаю: об Эрике нельзя думать, он не заслуживает такой роскоши, не правда ли? Но для чего тогда были все ваши слова, ласки и взгляды, для чего были ваши обещания, если вы их никогда не сдерживаете? Кристина, Кристина! Почему вы не понимаете, что я хоть и ужасный, но всё же человек? Он уже задыхался, чуть привстав в кресле и устремив на неё горящий взгляд. Девушка вжалась в спинку кресла, вцепившись пальцами в подлокотники. Что могло с ним произойти? — Эрик, молю, успокойтесь… Почему вы так говорите обо мне? — дрожащим голосом спросила Кристина. — Потому что вы даже смотреть на меня не можете, чтобы не сморщиться. Вы говорили, что хотите учиться у меня, но весь день или корите меня неизвестно за что, или словно специально делаете всё назло! Глупая, вздорная, капризная девчонка! О, если бы вы знали, как я вас ненавижу! Как ненавижу то, что вы, такая юная, хрупкая, невинная, заполучили моё сердце и раз за разом разбиваете его на куски! Кристина не вынесла этой муки. Вскочив на ноги, она подошла к Эрику, накрывая его ладони своими, и тут же вздрогнула. Эрика бил озноб, его ладони тряслись ещё сильнее, чем обычно. Его лицо исказилось в припадке ярости. — Вы солгали мне тогда! В вас нет ни капли сострадания, которым вы так хвалитесь! Вы способны только брать, брать снова и снова, но отдавать и платить по счетам — ниже вашего достоинства, прекрасная мадемуазель! О, как я вас презираю, как ненавижу! Кристина закусила губы. Пусть, пусть говорит что угодно, только бы он успокоился. Он болен, он определённо болен! — Эрик, ради всего святого, успокойтесь… Вам надо лечь в постель! — пыталась усмирить его Кристина. Он лишь яростно покачал головой, хватая её за запястья. Девушка дёрнулась от неожиданности: всегда ледяные, сейчас они обжигали её кожу. Эрик замер, пристально глядя ей в глаза. Затем в нём будто что-то сломалось, и он обессиленно уронил голову ей на руки. — О, Кристина, Кристина… Если бы вы только могли знать, как Эрик любит вас, вы бы не были так жестоки к нему. Молю, не мучьте его, не убивайте тем, что вы никогда не будете ждать его и думать о нём… Такая милая, добрая, нежная, настоящий Ангел… О, Кристина… Девушка осторожно повернула ладонь так, чтобы коснуться его щеки, и вскрикнула: она была обжигающе-горячей. А Эрик не умолкал. Сначала он продолжал говорить о ней, снова и снова дрожащим хриплым голосом шепча, как любит её. Но уже через каких-то несколько минут речь начала становиться всё более бессвязной, отрывистой и аллюзийной. Кристина поняла, что он бредит. Не вынеся этого, девушка со всей осторожностью заставила Эрика откинуться на спинку кресла, возблагодарив небеса за то, что оно было достаточно удобным. Вырвать ладони из его рук было сложно, но Кристина справилась и с этим, опрометью выбежала из комнаты и, залетев в свою комнату, начала искать бинты при тусклом свете догорающих свеч. Наконец отыскав их, она метнулась в ванную, наполнила ледяной водой небольшую фарфоровую чашу и опустила туда белоснежные лоскуты ткани. Аккуратно неся полный до краёв сосуд, она вернулась в гостиную, уже с порога услышав хриплый голос Эрика, который снова звал её. Быстро подойдя к камину, Кристина опустила чашу на небольшой столик и намочила бинты; сложив из них подобие компресса, она посмотрела на Эрика — маска закрывала половину его лица. Она уже наклонилась, чтобы снять её, как взгляд Эрика неожиданно прояснился. Увидев, что она пытается сделать, он крепко схватил её за руку. Их взгляды пересеклись, а лица были совсем близко — она ощущала его прерывистое дыхание. — Найдите…другую маску… В ящике стола в моей комнате…сверху… — Эрик, прекратите, — начала терять терпение Кристина. — Я видела вас без маски. — Кристина… — голос Эрика на мгновение оборвался — Пожалуйста… Девушка застонала и вылетела из комнаты. Эрик обессиленно откинулся на спинку кресла. Когда Кристина влетела в его комнату, то, добравшись до его стола и открыв ящик, она не смогла сдержать вскрик удивления: её взору предстало около двух десятков масок. Все они смотрели на неё своими прорезями. Кристина быстро пробежалась пальцами по мягким краешкам и вытянула широкую маску, открывавшую лоб и нижнюю часть лица. В несколько шагов она выбралась из комнаты, вернулась в гостиную и, подбежав к креслу, протянула Эрику плотный тёмный лоскут шёлка. Тот дрожащими руками принял её и попытался развязать ленты, но подрагивающие пальцы не слушались его. Кристина видела его бессилие и слабость. Эрик сжал губы и рванул узел на затылке, но тщетно. Тогда она сама встала за спинкой кресла и развязала ленты, позволяя маске упасть ему на колени. Затем она надела на него новую маску и завязала её так, чтобы она не впивалась в кожу. Наконец, она отжала снова брошенные в воду бинты и осторожно опустила их на разгорячённый лоб, прижимая их своей ладонью. Эрик замер, испуская облегчённый вздох и обмякая в кресле. Его закрытые глаза на мгновение застыли, перестав судорожно метаться под веками. Тонкая, чуть тёплая рука потянулась вверх и прижала ладонь Кристины к его лицу. — Кристина… — слабо позвал усталый и больной Голос. — Я здесь… — тихо ответила девушка.