Who are you

— Скажи мне, почему ты ушла? — после того, как Миллс уложила Генри спать, девушка вернулась в гостиную, задумчиво глядя на Свон. — Я разрушила тебя, — лишь мгновение спустя, Эмма заговорила глухим и спокойным, готовым прочитать целую лекцию, голосом. Она знала ответ на вопрос, она готовила его долгое время, сама разбираясь в своих чувствах и расставляя точки над i. — Когда закрываешь глаза и долго не смотришь на свет, он становится цельным, он перестаёт быть хрупким, пронзённым тенями. Они уходят. Когда долго не смотришь на свет, он снова становится светом. А я, ворвавшись в твой вечер, прошептав строчки песен, взяла тебя почти силой, надломленной и такой упоительно красивой. Я не смогла отстраниться, я не смогла больше с этим мириться. Я попыталась сопоставить расколотые черепки, но разрушила ещё больше. Я чувствовала тебя, чувствовала тебя в себе. Я не хотела уходить, но ты утопала во сне. Я открыла глаза, прошлась взглядом по телу. Я увидела тебя, нет, ты не слышишь, я увидела тебя, не укутанной во мгле. Идеал, цельный человек, целый мир, воздух, небо… О, как же люди иной раз слепы! — она в запале задыхалась, вспоминая каждое мгновение той ночи. — А если я цельная только когда ты рядом? — таким же сорвавшимся голосом прошептала Реджина. — Такого не может быть. Ты сама по себе, — покачав отрицательно головой, Свон не приняла ответ. — Верно, но именно тогда я почувствовала, как состоялась, как совершилась, как завершилась, — выделяя слова Миллс шагнула к собеседнице ближе. — Как картина? — в шутку предположила Свон, не зная, насколько близка к правде. — Как картина, которую насильно пишет художник. Которая не знает, чего хочет. — Ты понимаешь меня, — благоговейно вздохнув, Эмма отшагнула в сторону. — Я не знаю тебя, но в чем-то мы всё же схожи, — Реджина тоже легко улыбнулась. — Как диалекты? — прищурившись, Эмма думала, что Миллс смеётся над ней, она не могла поверить в существование сегодняшнего разговора. — Милая, — Миллс усмехнулась, прикусив нижнюю губу. Свон срывала мысли, а её фразы о Реджине исцеляли шрамы, дарили надежду, подпитывали эго. Ей это нужно, ей это жизненно необходимо. — Да! Да! Как вариации чего-то более существенного. Как диалекты — языка. — Реджина, — Эмма закусила губу в надежде подавить слезу, которая скатилась-таки по щеке.       Девушке не хватало воздуха, не хватало пространства. Она чувствовала, как была полностью и без остатка влюблена в идеального человека. Как она запросто жила бы без неё, но даже воздух вокруг становился в одиночестве жёстче. Нет, она никогда не верила в ту самую любовь, она никогда не заботилась о своих чувствах. Она жила так, чтобы не было желания остаться, чтобы не было ощущения уюта, чтобы не было больно, когда покидаешь насиженной место. С жёсткого ложа утром встать гораздо проще, нежели выбираться из мягонькой постели. Эмма любила путешествовать не только из-за любви к новому, из-за любви к перемене мест. Чужие города, страны, континенты, чем они хороши? Там холодно душе и сложно расслабиться, стать более уязвимой. Особенно, когда не уверен, вернёшься ли ты в родной город тем же человеком. И развиваешься в чужой среде быстрее и обрастаешь, прикрывая от ветра душу. А эмоции, разве ты знаешь, какие у тебя эмоции? Они перестают давать слабину, они закаляются от перемены погоды, от чужих взглядов, от разных менталитетов. А бывает так, что и забываешь, как пахнет родной город, как греет родное солнце и родные ли они тебе уже? И бывают моменты, когда буквально на денёк, дописать статью, или отобедать с боссом, или элементарно переночевать, сдать билеты, подписать командировочные… И ощущение такое, как будто силой сдирают броню. Ты выходишь из электрички, вдыхаешь запах путей, касаешься носком станции или спускаешь по трапу, когда окутывает туманность аэропорта, и тут же душу в слёзы, а по сердцу ножом воспоминаний. И неважно, какие картинки подбрасывает память, неважно, из каких стран. Каждый раз ты зализываешь раны дома, когда броня просвечивает дырами. Добираешься скорее домой, запираешь дверь, падаешь на порог. Пусть никто не встречает, но стены свои, стены родные. И за дверь уже в стужу и холод не хочется. И вновь уезжаешь, вновь разрываешь объятия с домом. И город родной, будто становится еще роднее. Каждый раз становится больнее уезжать. — Я почувствовала тебя своим домом. А я не могу. Не могу себе этого позволить. Я не знаю как. — Что? — Реджина уже не надеялась на продолжение разговора, она видела, как Эмма погрузилась в свои мысли. Но она расслышала каждое слово, прошептанное в пустоту комнаты. От этих слов озноб сковал грудь. Миллс не могла в ответ принять эти слова, не могла их сопоставить со всем, что знала об Эмме. — Я просто пойду к себе в комнату, можно? — опустошённая и лишённая сил Эмма опиралась на подлокотник кресла. — Конечно, я еще немного посижу. Доброй ночи, Эмма, — Миллс смотрела на удаляющуюся сгорбленную спину. Она не знала, почему откровения так сложно дались девушке. Она вообще не понимала, она впервые слышала такую открытость из уст Эммы.       Реджине, как человеку открытому, всегда казалось, что такие люди чего-то не договаривают. Казалось, что люди стесняются или не хотят делиться своими эмоциями, мыслями, желаниями. Она не понимала, как это тяжело для других людей. Сейчас же, когда она приняла тот факт, что мало кто пытается рассказать действительную историю о себе, скрываясь под рабочими масками, она с осторожностью доверяет интуиции, которая кричит о том, как на самом деле Эмме тяжело говорить о себе. Как Эмме больно сознаваться в своём несовершенстве.       Миллс закусила карандаш, которым выводила последние пять минут какие-то чертежи, рисуя дом и садик рядом с ним. Она улыбнулась, узнавая недавний рисунок Генри, который он сдавал на уроке рисования. Миллс повесила в рамочку первый рисунок, усмехнувшись тогда такому примитивному поступку.       За окном блеснула молния, удивляя своей неожиданностью. Через пару секунд грохотнул вдалеке гром, а следом зачастил крупный дождь. Миллс перевела задумчивый взгляд на окно: синоптики передавали ясную ночь. Вновь блеснула молния, погружая комнату в темноту, и следом загрохотал гром, угрожающе распахнулось прикрытое окно, пуская в дом холодный влажный ветер. Реджина подскочила, закрывая створки и оборачиваясь на мрак комнаты, удивлённо осознавая, что нет электричества.       В соседней комнате, прерывая шум дождя, послышалась возня, а вслед за ней плач. Испугавшись, девушка на ощупь продвигалась в сторону двери, на слух — в сторону сына. Когда её ладонь коснулась дверной ручки, Реджина поняла, что всхлипов больше нет, а из комнаты раздавался шёпот. Страх бросил тело в дрожь. Миллс тут же распахнула дверь, хватая с ближайшей полки то, что сразу попало в руку.       На детской кровати лежал перевёрнутый светящимся экраном вверх телефон. В его подсветку попадала кофта Свон и заплаканное лицо Генри, которое пряталось в ней. — Тише, тише, у нас всё в порядке, — Эмма подняла свободную руку вверх, белая раскрытая ладонь прекрасно виделась в полумраке комнаты. — Вы меня напугали, — рассерженно и растерянно сообщила Миллс, оставаясь в дверном проёме. — Я сама напугалась, услышав детский плач, — ухмыльнулась Эмма, опуская руку. — И я напугался, — пискнул Генри, обидчиво зарываясь в мягкую ткань. — В общем, все напугались. Предлагаю расслабиться и присесть на кровать, — Свон похлопала ладонью по одеялу, давая понять Реджине, о какой именно кровати идёт речь. — И опусти, пожалуйста, Алладина, он сейчас не исполнит желание. — О чём ты… — Миллс нахмурилась и проследила за взглядом блондинки. У неё в руках находилась книга сказок с изображением ковра-самолёта и упомянутого героя. Реджина улыбнулась нелепице и вернула книгу на место. — Так как насчёт, прийти к нам на помощь, и смело стоять на страже сна нашего сына? — голос дрогнул, но слова вылетели намного раньше осознания, что именно сказала девушка. — Да, мам, идём к нам, — глаза мальчишки были ещё влажными, но на лице уже обозначилась улыбка. Парень поёрзал, подбираясь вверх к подушке и прячась полностью под одеялом. — Вы серьёзно? — Реджина покачала головой, но так и не сдвинулась с места. — Ты тоже боишься грома, признайся, — сощурилась Эмма, услышав за окном громыхания. — Я? Да брось, — выдохнула Миллс. — Тогда почему ты стоишь в дверях? По правилам безопасности или подальше от окна? Хотя какая разница, и то, и то выдаёт тебя с потрохами. — Эмма, не мели чепуху, — самоуверенность Миллс начала закипать, что не могло не отразиться на голосе. — Окей, Реджина, я перемещусь к окну и буду защищать вас обоих. — Эмма, ты такая смелая! — ахнул Генри, высунув нос из-под одеяла. — Что ты вообще себе позволяешь? — Миллс внимательно следила за Свон, пока не заметила озорные огоньки в её глазах. — Чертовка! — Реджина, ай-яй-яй, не надо так выражаться при маленьких мальчиках. — Я не маленький! — Тем более не надо! — закивала блондинка, улыбаясь во все тридцать два зуба и всё же передвигаясь аккуратно на другую сторону кровати. — Вы серьёзно? — Миллс неуверенно сделала шаг в сторону своего сына. — Да не бойся, мам, Эмма возьмёт тебя за руку и тебе не будет страшно, — Генри протянул ладошку в сторону Свон. — Дети, — Миллс фыркнула, закатив глаза, и, сделав последний шаг до кровати, опустилась на одеяло. Она подоткнула краешек под Генри, сама располагаясь поудобнее немного ниже подушки. — Я ненадолго, мне надо доделать ещё некоторые дела. — Да ладно тебе, сверхзанятая женщина, света всё равно нет, — промямлила Свон, зеркально ложась по другую сторону от Генри. Кровать была действительно маленькой для них троих, поэтому пришлось наплевать на личное пространство. — Всем добрых снов, — хихикнул Миллс-младший, откидываясь с шумом на подушку.       Девушки замолчали, думая каждая о своём или, одновременно, об одном и том же. Ровное дыхание мальчишки успокаивало и навевало дрёму. Свон протянула руку, касаясь тыльной стороной закутанных ног, но через мгновение она дотронулась чужой ладони. Недолго думая, она протянула свои пальцы между чужих, замыкая их в неплотный замок. Противодействия не последовало: Миллс либо спала, либо проигнорировала данное действие, либо согласилась и приняла. Свон думала об этом не дольше минуты, сама проваливаясь в такой мягкий и спокойной сон под шум частого дождя и отдаляющегося грома. — Чтобы я ещё раз позволила себе спать в таких условиях, — сквозь сон и закрытые веки, Свон почувствовала, движение и чужой голос. — Доброе утро, миссис Миллс, — Эмма улыбнулась раньше, чем открыла глаза, о чём тут же пожалела. — Доброе, — фыркнула с сарказмом девушка, потягивая затёкшую спину. — Ощущаю себя столетней старухой. — Ты проигнорировала, — обидчиво промямлила Свон, приподнимаясь с кровати. Она только сейчас заметила, что Генри ещё спал. Она понизила голос до шёпота. — Я знала, что ты обратишь на это внимание, — Миллс озорно ухмыльнулась, выходя из детской комнаты. — Хочешь сказать, ты сделала это специально, — утвердительно произнесла Эмма, догнав Миллс у кухни. Девушка решила сделать кофе и завтрак сыну.       Взгляд Свон упал на барную стойку, которая аккуратно завершала кухню, переходящую в гостиную. Глаза не могли отпустить перекладину, на которой, как её казалось, всё ещё были отпечатки той ночи. — Эмма? — немного озабоченно спросила Реджина. — О, я просто… голова неожиданно закружилась. — Давай ты присядешь и я сделаю тебе зелёный чай. — А можно мне кофе? — скривив губы при напоминании о чае, Свон смотрела на брюнетку. — Врач сказал, что кофе пока нельзя, а мы вчера не успели купить тебе декафе. — А давай нарушим правила? — озорно подмигнув, Эмма привалилась спиной к столешнице. — С тебя хватит нарушений, — отблеск сдерживаемого гнева мелькнул на лице девушки. — У меня ты научишься жить в ладах с головой. — А… А может быть, ты отвезёшь меня домой? — Кстати, — обернулась Миллс, достающая заварник. — Полёты тебе тоже не разрешены. И теплоходы, — предупреждающе выпрямив спину, Реджина строго посмотрела на блондинку. — А как же… Мы же умрём со скуки! Или ты закопаешь меня на заднем дворе, — надувшись, Эмма прошла к столу, отодвигая по очереди три стула. — Здесь нет заднего двора. — Зато в шкафу полно скелетов, — пробормотала Эмма, пытаясь придумать, чем она развлечётся сегодня. — Что? — Миллс остановилась у стола, держа в руках тосты и заварник. — Я произнесла это вслух? — Ох, Эмма, — покачав головой, Реджина всё же села за стол.