Life without Love

С мужских, обветренных уст сорвался уставший вздох. Тихий, но глубокий. Моральное опустошение — вот, что ощущал Лаксус, оказавшись в таких родных, но одиноких коридорах замка. Зимний холод бесстыже гулял вдоль мраморных, старинных стен, одаривая неприятными ощущениями случайных прохожих, словно напоминая про запрет правителя исследовать дворец после стемнения. Однако, без сомнений, кто-то да находился. Былое величие и стойкость мужчины где-то затерялись — возможно, глубоко внутри него, или же в той проклятой комнате, где сейчас бездыханно покоилось тело лучшего друга. Король, властелин целого королевства теперь не казался таким уж и могучим. У него всегда была привычка зажимать губы, напрягая грубые черты лица, отчего длинные, и без того ярко-выразительные скулы придавали мужчине более серьезный, бесстрастный и холодный вид. Лаксус так закрывался ото всех. Скрывал усталость, грусть, тоску за безразличностью и силой власти; пытался сохранить то мнение жителей Фиора, чтобы они никогда не сомневались в могуществах династии и знали, что их проблемы — в первую очередь, проблемы его величества. Если у Лаксуса просили о помощи, неважно кто: бедный крестьянин или лорд, мужчина никогда не говорил «нет». Ещё с самого юношества у него был поставлен закон, что жизнь поданных важнее жизни монарха. Поэтому он и не объявил о смерти Джерара. Не хотел выставлять семейную потерю на глазах у миллионов людей, словно драматическую пьесу, ведь у простого люда и без того были свои дела, ноша, тяжести на плечах. Возможно, мужчина попросту отказывался принимать тот факт, что Фернандес мертв. Или может, в глубине души, сквозь тысячи слоёв оболочек, воцарился маленький, но очень мощный огонёк надежды на возвращение друга. Король доверился Эрзе, её чувствам, любви, преданности и ничуть не жалеет. Всё будет хорошо, никак иначе. Путь от покоев Фернандеса до личных был далеко не маленьким. Они находились в разных концах замка и удивительно, что Джерару хватало терпения каждый раз подниматься вдоль крутых лестниц, изворотливо проходя комнаты любопытных служанок, которые так и наровились раздобыть новые, свежие сплетни, покои деда Макарова, что, наверное, уже давно нежился в тёплой постели, проклятый гарем и обители многочисленных любовниц. Несясь, словно грозовая туча, среди спокойного и миролюбивого неба, мужчина направлялся прямиком в свою комнату, где он наконец-то сможет выдохнуть, почувствовать, как спокойствие потихоньку завладевает телом и, захватив бокал крепкого коньяка, скрыться под мгночисленными слоями легкого балдахина на высокой, роскошной кровати. Будет раздумывать в мертвой тишине и любимом одиночестве. Постарается не думать о Джераре, о том, что его нет. Но этому вопреки всему не суждено было сбыться. У судьбы совершенно другие планы. — Ещё при повороте я заметил подол твоей ночнушки, Альберона. Можешь не стоять там. Ему не потребовалось даже повернуть головы, чтобы заметить её, съёжившуюся то ли от холода, то ли от страха. Как хрупкое тело старалось нелепо слиться с ледяной, мраморной стеной. И пытаясь справиться со внезапным ступором, она совсем по-детски оглядывается, приглаживает шелковистую, кучерявую прядь, и как-то ожидающее поглядывает на правителя, не в силах произнести что-либо. Кана не ожидала вновь встретиться с ним при таких обстоятельствах, в этих леденящих душу проходах. Не думала, что будет выглядеть как блудливая девица, которая ищет временного приюта. Хотя, если так подумать, перед королем она представала только в этом глупом образе. — Ваше величество, — внезапно срывается с её бледных уст и она наконец-то делает небольшой поклон, тем самым оказывая честь правителю. Кана не хотела показывать свой характер — сейчас не время и не место. Она ловит на себе удивленный взгляд Лаксуса, ощущает как знакомые серые омуты, на первый взгляд, напоминавшие безжизненные стекляшки, которые в одно мгновение с приливом чувств могли начать искриться и затягивать глубоко в свой ураган, оглядывали её с ног до головы. Мужчина не раз думал о ней, о её бесстыжести и смелости. Он до сих пор не мог поверить тому, что ей удалось попросту усыпить его, а следом сбежать! И как бы сильно он не злился в то солнечное утро, сейчас его гнев, наперёд заученные слова и план действий куда-то испарились. Сейчас эта девушка казалась ему слишком слабой и невинной. — Я не виновата, что вы оказываетесь в этом проходе в то же время, что и я, — несмело протараторила брюнетка, аккуратно обходя монарха. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не заглянуть в его глаза. Слишком много они говорили. — Ну что же, доброй ночи! Впервые за этот день он забывает о своём несчастье, о своих проблемах, и издаёт приглушённый, ехидный смешок. — Куда собралась? Лаксус резко перехватывает девичье плечо и разворачивает податливое тело к себе. Ему не потребовалось никаких усилий, чтобы догнать уходящую барышню и поволочь вслед за собой. Дреяру было наплевать на тихое шиканье и недовольства девушки, которая иногда боязно озиралась по сторонам, проверяя никто ли не находиться в их округе. Кана не сопротивлялась. По правде говоря, ей не хотелось провести всю ночь одной, в холодной постели, в который раз пытаясь жалко согреться под шерстяным одеялом. Поэтому она лишь иногда напоминала о своём недовольстве словесно, всё же надеясь, что Лаксус примет её под своё крыло и убаюкает в тепле и сохранности, не пытаясь при этом залезть к ней под сорочку и долгожданно лишить чести. Вовсе не веря в происходящее, девушка просто повиновалась ему, поддаваясь на слабостях. Чувствовала себя какой-то маленькой девочкой, которую вел за ручку таинственный странник, не говоря ни слова о том, куда они направляются, что собираются делать дальше. Лаксус не понимал зачем. В какое-то мгновение глубоко внутри него что-то ёкнуло, и ему захотелось попросту поволочь её за собой, в свою комнату, где они смогут просто побыть наедине. Да и мужчина, без сомнений, был рад, что это оказалась именно Альберона, ведь из всех его наложниц она была той, кто умел слушать. А ему порой не хватало простых, душевных разговоров; сидеть в тёплых креслах перед камином, наслаждаясь звуком трескающегося, игривого костра, пить чай и просто рассуждать о жизни. Не в одиночестве и не с Джераром или дедом. С той, кто действительно имеет право называть себя наложницей короля, а не очередной глупой девицей, у которой на уме лишь деньги и достаток. Лаксус не ощущал ничего особенного, кроме жгучего интереса к ней. Однако, если так подумать, этого было достаточно, чтобы пробудить в гордом, замкнутом сердце влечение. В их первую, особенную, до ужаса неловкую встречу, которая породила эту историю, Альберона не имела никаких различий с местными пиратами, бандитками. Её манеры оставляли желать лучшего, но та высокая, гордая осанка, изящно вытянутая шея и гордый, не уступающий самому королю, уверенный взгляд навсегда запечатался в его памяти. Во второй раз Кана предстала перед ним совершенно в другом, чуждом для неё самой обличии. Бунтарка оказалась настоящей женщиной, чей взмах руки или нежный взгляд мог заставить повиноваться целую армию потерявших рассудок мужчин. Каждый раз, каждую встречу Альберона менялась, словно вновь и вновь скидывая с себя засохшие слои кожи, представая перед всеми в новом обличии. И Дреяр не мог определиться, сделать окончательное решение; кто же она, что таиться в её душе, чего хочет, что представляет из себя. Кана была настоящей загадкой. А Лаксус ненавидел их всей душой. Во второй раз она ощутила легкий холодок, стоило им пройти мимо удивленных стражей и наконец-то пересечь границу их личного пространства, где они наконец-то смогут быть свободными. Покои Лаксуса восхищали. Она вновь изумилась при виде большого количества золота, которое сияло, переливалось на слабом свету зажженных свеч, искрилось, и без сомнений, эти особенные искры, мимолетный блеск прекрасно был виден в её детском взгляде. Обувь затерялась где-то у входа, впрочем, это было уже не важно, ведь стоило ей ощутить мягкость, нежность шелкового ковра, как она блаженно закатила фиалковые глаза. Король не отпустил её до того момента, пока лично не усадил хрупкое тело на мягкое кресло у камина. Именно на то кресло, на котором она своевольно устроилась в прошлый раз. Лаксус помнил. — Можно хотя бы сейчас задать вопрос? — недовольно произнесла брюнетка, устало откидываясь на высокую спинку кресла, съеживаясь, пытаясь найти хотя бы маленький комочек тепла. Он проигнорировал её слова. Ещё в коридоре невозможно было не заметить, как смуглые ладони, плечи в легком ночном платье лихорадочно покрылись мелкими мурашками. И руки её были какими-то смертельно холодными. Дреяр не мог допустить, чтобы девушка заболела. Не зимой, когда добыть нужные лекарства тяжёло, да и многих лечебных трав попросту нет. Маленькие, отчего игривые язычки пламени как-то властно и по-собственнически обхватили дрова, потихоньку обжигая сначала засохшую, лишенную влаги корку, а потом постепенно, медленно проникая во внутрь древесины. Раздался внезапный треск костра. Приятное тепло начало проникать в уютную комнату. — Почему? Простое слово разрушило приятную, успокаивающую тишину. К сожалению, моросящий дождь за окном не шумел, как мы привыкли, по-сказочному, громко, словно невзрачные уличные ребятишки без разбору били в старые, измотанные жизнью барабаны. — Почему? — как-то резко и грубо прозвучали его слова. — Считай эту обычную, спокойную ночь, милостью. Я не намерен делать с тобой что-либо, хотя, знаешь, стоило бы… И Кана, без сомнений, готова была съязвить, однако мужчина посмотрел на неё, а она следом на него. И взгляды их соприкоснулись. Мужественные черты лица были напряжены. Казалось, даже ромашковый чай не сумел бы успокоить нервы, возобновить душевную гармонию монарха. Кана сразу заметила это. Не скрылся от неё и его опечаленный взгляд — серые омуты вовсе обесцветились, и ей действительно казалось, что вместо них красовались блеклые стекляшки, лишенные души. И виделось столько боли. Дреяр в который раз, заглядывая в её необычайные глаза, что порой дико искрились от переизбытка чувств, отмечал про себя, что есть в этой чужестранке какая-то незначительная, но притягательная вещь. — Это связано с отменой ужина? — Что? — блондин удивленно поднял взгляд. — Пару дней назад госпожа Эвергрин сказала, что правитель желает видеть кого-то из своих наложниц на вечернем ужине. Он должен был состояться вчера, но ты… — брюнетка внезапно запнулась, попутно прикусив свой кончик языка за оговорку. — Вы отменили встречу. Я должна была придти. Поэтому спрашиваю, у Вас что-то случилось? И в который раз настала раздражающая тишина. Она ждала ответа. Он ждал другого вопроса, всё так же пытаясь сменить тему, отвлечься от неприятных мыслей, освободиться от напряжения. Лаксус желал в данный момент простого спокойствия. Хотел впервые за долгие годы почувствовать душевный покой. Капли холодного, зимнего дождя усилились. Сквозь тяжёлые каменные крыши, которые благородно красовались на линии горизонта, игриво, в коем-то веке успокаивающе слышался ливень. Теперь миллионы свободных капель летели вниз на землю, даже не представляя, что конечная остановка для них совсем скоро. Кап-кап. Кап-кап. Шум дождя прерывало резкое тресканье сухих дров, словно костёр, дарующий уютное, такое нужное тепло, пытался напомнить о себе. Кана первая нарушила напряженную атмосферу. Устав задавать нудные вопросы, девушка медленно, наблюдая за реакцией правителя, направилась прямиком к нему. Жалкие метры разделяли их. Альберона невзначай обошла величественное кресло, изящно шагая подле монарха. Холодные, хрупкие пальцы невесомо прикоснулись к сильным, мужественным плечам. Нет, она не намеривалась нагло затащить Лаксуса в постель. Ей просто хотелось поддержать мужчину. Мимолетное желание заставило её руки нежно опуститься на спину. Проводя изящными ладонями вдоль напряженных мышц, Кана, уже в который раз, отметила про себя, что Дреяр скорее походил на маленького ребёнка, что нуждался в ласке, заботе и понимании. Альберона не видела его умиротворённого лица; как грубые, чересчур напряженные черты постепенно расслабляются. Полуприкрытые омуты блаженно начинали искриться, и Лаксус успокаивался. Отнекивался, что Эрза сможет спасти друга, ведь Скарлет не кидала слова на ветер, особенно, когда дело касалось Джерара. Но почему тогда в глубине души что-то разрушало ту непробиваемую уверенность? Мужчина не знал ответа на этот вопрос. — Как думаешь, человек может восстать из мертвых? — внезапно, совсем неожиданно сорвалось с засохших уст. Кана на секунду остановилась, в свою очередь, сжав сильные плечи, словно пытаясь понять послышалось ли ей или нет. — Вы глумитесь надо мной? — с издевкой переспросила она, однако встретившись с уверенным взглядом монарха, тяжёло вздохнула. — Точно не знаю, но ходят слухи, что ведьмам под силу такие страшные вещи. В детстве даже моя мама рассказывала истории, что одну жительницу нашего полуострова вернула к жизни сама нечисть. Но после такого обряда, силы покинули её и она стала обычным человеком. Поэтому никто не знал, кто был приспешником зла, да и копаться в такой гуще не решались. — Интересно… — задумчиво протянул блондин, медленно начиная понимать ход действий Эрзы. Однако хватит ли ей смелости лишиться своего дара ради Фернандеса? Этого Лаксус не знал, хотя ответ на его вопрос был очевиден. Король поднялся с нагретого места, устало потирая виски. Ему так и не удалось спокойно провести ночь в компании наложницы или хотя бы одиночества. Повернувшись к брюнетке, которая всё также стояла у кресел, блондин окликнул её, наблюдая, как она сначала поднимает свои любопытные глаза, а затем, взмахнув густыми, вьющимися волосами, оборачивается. — Неужели даже не интересно к чему я задал такой вопрос? — с долей сарказма проговорил мужчина, наблюдая за действиями чертовки. — Будто вы расскажете. На последних словах брюнетка, медленно, но уверенно, приподнимаясь на носочках, начала сокращать дистанцию меж ними. Её уста в какое-то мгновение приподнялись, придавая молодому лицу более нежные черты, но выглядела Кана в глазах правителя такой же игривой. Её слегка сощуренные, хитрые очи глядели на него как-то непредсказуемо. Мужчина попросту не мог предугадать её действий. И случилось непредвиденное. Альберона легко, невесомо коснулась мягких, бледных губ, лишь на некие секунды почувствовав приятное тепло. Однако хватило и этого, чтобы по их телам передались те особенные импульсы, что разгоняли кровь по венам и вызывали водоворот смешавшихся воедино чувств. Девушка вздрогнула стоило ей ощутить в ответ, как сильные, мужественные руки, точно две тугие веревки, прошлись вдоль хрупкой спины и заковали в стальные объятия, связали и обезвредили до самого рассвета. Кана прикрыла на миг потяжелевшие веки, оперевшись на плечо короля, что дарило незнакомое ей спокойствие и, казалось, стальной, неразрушимой опорой. Впервые она захотела стать слабой девочкой, которая так нуждалась в ласке и понимании. Грубо подхватив податливое тело, давая наложнице обхватить ногами свой пояс, блондин сменился во взгляде. Теперь король смотрел на неё как-то презрительно, властно, гордо. А она не уступала ему ни в чём — черти в фиалковых очах начали пробуждаться. Их глаза вновь обменялись искрами, что так и стреляли в разные стороны, как длинные, заточенные луки на кровавой бойне. И на этот раз хрупкое терпение лопнуло, как тот несчастный мыльный пузырёк. Девичье тело без каких-либо нежностей кинули на кровать, и стоило Кане немного приподняться, сдувая с лица запутавшиеся волосы, как над ней навис он — то ли воин, то ли чудовище, то ли необузданный дух. Но как бы Лаксус не выглядел устрашающе, Альбероне нравилось его превосходство. Без сомнений, очень нравилось. Вглядываясь в его холодные, бесстрастные омуты, девушка и сама начинала утопать в безразличии, но она во время опомнилась, и на последок победно ухмыльнувшись, подалась вперёд, вновь ощущая вкус полюбившегося ей грецкого ореха. Страсть поглотила обоих. Лаксус без осторожностей грубо проникал в её рот, властно зажимая дёргающееся тело под собой, не давая ни малейшего шанса на спасение. Облизывал её пухлые губы, что сейчас вовсе окрасились в пестрый алый цвет, целовал подбородок, щеки, нос, пытаясь пометить своё. Кана же в какое-то мгновение ушла в забытьё. Наложница лишь обхватила загорелыми руками широкие плечи мужчины, томно вздыхая, ощущая, как кровь приливает к лицу, а внутри всё цветёт как по весне. Это было поражение. Она проиграла. Король же продолжал свою долгожданную экспедицию и направился чуть ниже, в порывах кусая шею, впиваясь в её хрупкие, костлявые плечи, оставляя грубые метки, следы от зубов. С ненавистью дёрнув за проклятую ночнушку, разорвал и лёгкую ткань, следом откидывая тряпки в сторону. Ему нравилось ощущать её слабость, её податливость. Это подливало масло в огонь, и мужчина понимал, что потихоньку начинает сходить с ума. Сходить с ума по этим вьющимся, как виноградные лозы, волосам, по её волшебным, внедряющих страсть, глазам, улыбке, телу, что сейчас извивалось под ним, худым рукам, которые время от времени впивались в мощную спину, бродили вдоль его лопаток, шее. Он проиграл эту битву. С её уст сорвался томный вздох, а гибкое тело изогнулось в кривой линии, стоило горячим рукам пройтись вверх вдоль плоского живота и зацепить упругие груди. Дреяру нравилась её фигура — заточенная, вытянутая, подходящая для него. Он не щадил ни один участок её бархатной кожи — кусал, лизал, целовал всё и вся, пытаясь утолить жажду. Однако всего этого было мало. Слишком мало. Поддавшись вперед, девушка вновь притянула к себе мужчину, завлекая в страстный поцелуй. На этот раз брюнетка отвечала более уверенно, смело, властно. Незаметно для короля, она ловко надавила на тяжелую тушу, садясь на Лаксуса верхом, хитро блуждая голодным взглядом по телу. Внутри них творилось что-то необъяснимое. Молнии летали в накалённом, словно после мощного взрыва, воздухе, которого не хватало никому. Дреяру нравилось, как она сидела сверху, неумело оставляла засосы на шеё, ложбинке, накликая на себя торнадо. Кана проводила дорожки нежных, игривых поцелуев вдоль его очерченных скул, что так придавали правителю мужественности. Без разрешения короля откинула прочь дорогой, ненужный, тяжёлый халат в сторону, открывая для себя прекрасный взор на статное тело. Кана не думала о будущем. Не думала ни о завтрашнем дне, ни о дисциплинах, об остальных наложницах. Альберона, несомненно, понимала, что была далеко не первой и не последней в жизни Лаксуса. Но девушка была уверенна в одном — эта зимняя, холодная ночь навсегда останется в его памяти. Дреяр не посмеет забыть. Апельсин. Сколько раз он пробовал её дрожащие от пылких чувств губы и каждый раз ощущал именно вкус апельсина. Такого же сочного, сладкого, настолько приторного, что во рту начинало всё жечь. Вновь и вновь наслаждаясь её резкими вздохами, ощущая ненасытные руки. — Что ты чувствуешь? — хриплый голос от искрящихся внутри эмоций внезапно обжег её губы. Кана вздрогнула, а затем блаженно прикрыла фиалковые очи отяжелевшими от влажных ресниц веками. Горячая ладонь, словно ядовитая змея, прошлась по упругому бедру, нежно поглаживая нутро, вызывая с её окровавленных уст тихий, смущённый стон. Кана вздрагивает ещё сильнее, мгновенно реагируя на такую неожиданную нежность. И девушка выгибается, чувствуя как пальцы блондина мучительно проникают во внутрь, разрывая плоть. Кана стонет, временами тяжко выдыхает, пытаясь справиться с нарастающей, неприятной болью. — Тише, — непривычно ласково произнёс блондин, не переставая поглаживать девичьи бёдра. Кана лишь приподнимает уголки губ на такой жест, зарываясь изящными пальцами в короткие блондинистые пряди. И они воссоединились в одно целое, всецело отдавшись страсти, этой зимней ночи. Наконец-то вошли в состояние экстаза. Кана не могла не стонать, не могла сдерживаться, ощущая, как что-то твёрдое и крупное двигается в ней быстро, грубо. Ногти впивались в сильные плечи короля, вонзаясь в кожу, словно острые мечи в плоть врага. Лаксус же набирал темп, с трудом держа себя в руках, чтобы не зарычать от удовольствия. Врываясь в её бёдра, словно дикий, необузданный зверь, мужчина заковал осиную талию в больших ладонях, не давая любовнице ни малейшей возможности передохнуть. Вибрации, что передавались с одного тела в другое, казались возбуждали клетки ещё сильнее. Вызывали дикий восторг, эйфорию глубоко в душе. Кана сжалась, выгибаясь навстречу мужчине, впиваясь руками в стальные плечи. Перед глазами застыло ночное небо, на котором, словно на разрисованной вуали, блистали крошечные бриллианты. — Лаксус…— не в силах высвободиться из-под каменного тела, девушка вновь сжимается, блаженно шепча заветное имя. И король не выдерживает этого давления. Грубо, жестко двигаясь в ослабевшем теле, мужчина на мгновение останавливается и цепляется за бархатистую кожу, ощущая, как вся напряженность, ненависть и боль растворяются. Лаксус кончает, ненасытно рыча. Позор. Они оба пали в этой проклятой битве. Как бы прискорбно не было, но он проиграл её глазам, а она — его власти. Кана тяжело дышит, вновь и вновь ощущая резкие импульсы возле солнечного сплетения. Словосочетание «бабочки в животе» теперь не казалось ей глупым, придуманным. Девушка ощущала именно это. Откинувшись на мягкие подушки, простынь, лёжа подле короля, Альберона бессильно прикрыла восторженные глаза, чувствуя, как усталость охватывает её разум. Ноги, как и всё искусанное тело болели, словно после кровопролитной, жестокой войны. Однако думать о своём внешнем виде не было никаких сил. Лаксус довольно улыбается, понимая, что такого душевного спокойствия он не приобретал уже давно. Кратко взглянув на засыпающую девушку, что сейчас вовсе выглядела хрупко, его руки сами потянулись к ней. Уложив обнаженное тело рядом с собой, удобно устроив девичью голову у себя на плече, Дреяр заботливо накрыл их тела одеялом. Не хватало, чтоб они ещё простыли посреди зимы. Перед тем, как раствориться в притягательной тьме вслед за любовницей, в его мыслях пронеслось, что они оба одинаково поражены одним недугом, отравлены одним и тем же ядом…

***

Она скорее походила на фею. Такую маленькую, беззащитную, которая ни один раз представала в его воображении при прочтении детских сказок. Кана спала, мирно посапывая под слоями тёплых одеял, тем самым, спасаясь от назойливого зимнего холода. Шелковистые локоны были небрежно раскинуты по белоснежной подушке, словно пушистый веер. Она казалась какой-то неземной, вот так встречая с ним в одной постели рассвет, дремлющая о чём-то своём. Лаксус смотрел на девушку как-то по-особенному. Мужчина не улыбался, не пытался запечатлеть этот момент в своём сердце или тому подобное, как бывает в любовных романах. Он с некой гордостью глядел на наложницу, отмечая про себя, что эта ночь хоть и первая, но далеко не последняя в их совместной жизни. Однако вопреки ночным развлечениям, у Лаксуса были куда более важные проблемы, и самой волнующей был Джерар. Мужчина, не медля, встал с кровати, принял водные процедуры и сейчас, изредка по-собственнически кидая взгляды на спящую Альберону, застегивал свою шелковую рубашку. Медный диск только-только показался из-за горизонта. Но, к сожалению, вскоре и он скроется под многочисленными серыми облаками где-то посреди темного полотна. Блондин томно вздохнул, попутно открывая тяжелые двери, ведущие в бесконечные лабиринты замка. Внутри всё ещё бушевали неуверенность вперемешку со страхом. Больше всего Лаксус боялся встретиться с сожалеющими глазами ведьмы и увидеть то же бездыханное тело старого друга. Король не раз проматывал эти моменты в своей голове, утверждая, что это лишь возможная версия развития событий. Почему-то в разум лезли именно такие волнующие мысли, от которых хотелось попросту убежать восвояси и больше никогда не возвращаться. Сегодня королевская гвардия принялась за свою работу раньше, чем нуждалось. Однако недовольства на лице монарха не было, скорее наоборот — Дреяр, без сомнений, гордился своими ответственными солдатами. Как никак, на их плечах лежало тяжелое бремя — не только защита его величества, но и безопасность всего королевского двора. Доблестные мужчины опускали головы в знак уважения, не осмеливаясь поднимать и взгляда на самого правителя. Все они относились к монарху с почестями, ведь не было никаких веских причин ненавидеть его. Однако… Лаксус невольно, совсем случайно встретился с парой глаз, что без стеснения прожигали в нём дыру. Мужчина готов поклясться, что если б убивать взглядом было возможно, то от статного тела, блондинистых волос остался бы лишь жалкий дымящийся пепел. Темно-зеленые омуты с некой злостью и соперничеством глядели на миг опешившего короля. Лаксус мгновенно сбавил ход и остановился. Правильно говорят, зелень в очах свидетельствует о безумии. Вытянутые, глубокие скулы — знак упёртости. И если бы не эти забавные розовые волосы, торчащие в разные стороны, то этого мальца можно было действительно считать одним из внушающих страх гвардейцев. Именно такие нравились Лаксусу, именно такие были достойны быть мужчинами. И всё же, было в этом парне что-то цепляющее, но тратить сейчас на него своё драгоценное время было некстати, поэтому, блондин, напоследок хмыкнув, продолжил свой путь к покоям Джерара. Сейчас было намного важнее добраться до мертвого друга и не менее мертвой подружки быстрее, чем кто-либо. Если их увидят, то начнётся настоящая паника, а этого Лаксус допустить не мог. Но ненавистный взгляд пылающих зелёных глаз сопровождал Дреяра до тех пор, пока он не скрылся за бесконечными лабиринтами. Высокие двери неуверенно открылись. Перед тем, как дотронуться до холодных, металлических ручек, он недолго стоял прямо у порога, безнадёжно смотря на украшенную золотом поверхность. И почему-то впервые в жизни, оказавшись в такой угнетающей тишине, на душе стало тошно. Тошно от этих денег и богатств, ради которых Лаксус продал свою душу королевству. Только вот роскошь не может вернуть мужчине долг. Чёртовы золотые слитки, которые решают всё вплоть отношения к тебе, но не могут вернуть к жизни. В такие моменты Дреяр начинался злиться на самого себя, на свою жизнь и на свои выгравированные на металлическом сердце стереотипы, которые он не был в праве нарушать. Мужчина разочаровывался в себе, что ставил состояние и власть превыше всего — семьи, друзей, даже собственного здоровья. И сейчас он глубоко вздыхает, прикрывая дрожащие, выгоревшие на летнем солнце, густые ресницы. Грубо дергает за ручку и поддаётся вперёд. Встречается с непривычно светящими лучами зимнего, отчего леденящим душу солнца, чувствуя, как внутри всё начинает крушиться от волнения. Эрза. Она так беспомощно лежала на полу. Казалось, её безумно-грешная душа покинула тело, оставив ненужную плоть на растерзание миру. Подходя ближе, глаза Лаксуса раскрывались сильнее, так и желая вылететь из орбит. Эрза была другой. Совершенно другой. И если бы не эти пёстрые алые волосы, которые так приковывали не только его внимание, он мог поклясться, что никогда не узнал бы хрупкую девушку. И серые глаза резко поднимаются, словно не веря в происходящее. Король пару раз выдыхает, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. На лице застывает спокойствие, и мужчина только и может, что жалко опуститься на колени, молясь, чтобы это волшебное утро не оказалось частью его сновидений. Джерар дышал. Джерар был жив. И даже этот странный, загадочный знак на правой стороне его умиротворенного лица ни капли не смущал Лаксуса.