Что имеем - не храним.

Саймон нашел его на лавке — белый, как мел, и трясущийся от какого-то внутреннего холода, он бездумно рассматривал свои неаккуратные пальцы, заламывая затекшие суставы, — маленький человек, сгорбившийся от внезапно навалившегося на него горя, обводил выцветшими глазами заполненную людьми улицу и, когда его взгляд встретился с голубыми глазами альфы, он заплакал. Он плакал тихо, горько всхлипывая и прижимаясь ледяной щекой к идеально выглаженному пиджаку своего друга; внутри него, осыпаясь серым пеплом, гасла жизнь, лишь изредка показываясь на обгоревших головешках души голубыми лентами пламени. Под ласковыми пальцами Саймона распадались хворостины его волос, выжженными концами щекоча грубоватую ладонь мужчины. Они молчали до тех пор, пока омега не перестал сотрясаться всем телом и жалобно всхлипывать, и теперь, опухший и раскрасневшийся, он поднял на альфу пустые глазницы, подернутые пеленой безумия, и хриплым голосом произнес: — Забери меня. Не требовалось никаких слов, никаких вопросов и никакой лишней речи: сильный человек, поддерживая своего погибающего друга, встал и отвел его к машине, увозя в надежное место, где он был нужен, где о нём позаботятся и смогут оказать поддержку. Саймон знал, что дорога займёт не более тридцати минут, но всё равно продолжал грубо давить на газ, заставляя автомобиль утробно рычать. Изредка он поглядывал в зеркало заднего вида, обводя глазами ставшую ещё более хрупкой фигуру Эла, который безвольной куклой сидел на кожаных сидениях. За окном городской пейзаж сменялся еловыми лесами и огромными полями, засеянными пшеницей и различными травами. В серых глазах омеги мелькали проезжающие мимо машины и отсветы их фар, придорожные магазинчики и кафешки, вечно зелёные величественные сосны и тонкие белоснежные стволы берёз, вот только внутри этих глаз не было ничего — чёрный зрачок смотрел в окно с немым вопросом: «Что дальше?» А дальше была тьма. Зловещая и всепоглощающая. Окутывающая холодом тело и безумием разум.

***

Он очнулся на приятно остужающих кожу простынях и нехотя разлепил веки. Глаза ужасно ныли, и перед ними то и дело плясали разноцветные круги, вызывая приступы тошноты. Элиус застонал, опрокидывая чугунную голову на пуховую подушку, но тут же, даже несмотря на стрельнувшую в виске боль, поднялся и распахнул глаза, в ужасе осматриваясь. В горле бешеным ритмом заходилось сердце, а руки начинали предательски дрожать — он был не дома. Но комната, в которой он находился, словно бы успокаивала его: бежевые стены, украшенные множеством масляных картин, огромное окно, которое было аккуратно задернуто светлыми шторами с крохотным цветочным рисунком, но что больше всего удивляло, так это то, что в комнате было очень много цветов — они стояли на многочисленных стеллажах и тумбах, на полу, на подоконнике и даже были подвешены под потолком, — всё это убаюкивало его, медленно становилось домом, кутая его в необычайном уюте. Омега глубоко вздохнул и постарался успокоиться, но тут в дверь постучали, и в узкую щель просунулось обеспокоенное лицо Дарла — будущего жениха-омеги. — Эл, ты уже проснулся? — он обеспокоено подошел к кровати и присел на самый край, взяв омегу за руку. — Как ты себя чувствуешь? На него уставилась пара необычных зелёных глаз, и он, прокашлявшись, выдавил из себя: — Всё в порядке, наверное… Я не знаю. А где Саймон? — словно бы убеждаясь в его отсутствии, Эл заглянул за спину сидящему напротив него омеги, чем вызвал тихий смешок. — Ему нужно было уехать по делам, но он скоро вернётся. Отдохни ещё пару часов, а потом тебе понадобятся силы, чтобы помочь мне украсить дом, — миловидное личико улыбнулось и подмигнуло своим ярким глазом. — Кстати, Саймон просил, чтобы ты позвонил ему, как проснешься. Телефон на тумбе. Отдыхай. Дарл ушел, забирая с собой нежный аромат пряностей и хвои. Блондину сразу понравился этот омега — вечно улыбающийся и светлый — они встретились с ним в парке, когда Эл только-только познакомился с Саймоном. Они долго смеялись и разговаривали о предстоящем торжестве, и из каких-то совсем незначительных деталей и мелочей парень сложил в своей голове вполне полноценный портрет этого прекрасного человека: Дарл сочетал в себе несочетаемое — он мог неожиданно запеть или начать читать какие-либо стихи, он мог начать здороваться с маленькими детьми или жать руку прохожим, и в тот же миг он мог стать нежным и ранимым, жалуясь, что его крови необходима глюкоза, и потащить их за собой в кафе, — он мог быть любым, но всегда оставался самим собой, поэтому Эл, постепенно привыкнув к этому парню, перестал удивляться его особенному аромату, в котором были терпкие, но одновременно и нежные нотки, ласково окутывающие тело и душу. Ему — этому длинноволосому парню с забавными веснушками, усеивающими кончик его маленького, немного вздернутого носа, — хотелось верить. И Эл верил, мысленно благодаря судьбу, которая после стольких неудач привела в его жизнь этих людей. Омега неожиданно вспомнил, что как раз нужно было позвонить одному из них, поэтому, пересилив ноющие конечности и кружащуюся голову, потянулся за трубкой. Он набрал заученный номер и, затаив дыхание, стал ждать. На том конце трубки послышалась сначала возня, а потом немного грубоватый голос. — Да?! От неожиданности Элиус испугался, поэтому немного замялся с ответом, но все-таки спросил: -Саймон? Это ты..? — Чёрт, Эл, это ты! Прости, пожалуйста, просто я тут немного занят. Но это всё неважно. Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? Дарл заходил к тебе? — послышался поток обеспокоенных вопросов, но Эл, мысленно улыбаясь этой заботе, прервал его. — Саймон, подожди, не так быстро. У меня всё ещё болит голова, не забывай, — он глупо улыбнулся. — У меня всё в порядке, Дарл уже был у меня и сказал, чтобы я готовился физически и морально к приготовлению. Послышался немного грубый, но очень заразительный смех, а потом ласковый голос произнёс: — Ох уж этот Дарл. Не переживай, я мысленно с тобой! — Эл знал, что Саймон, сказав это, улыбнулся, привычно сверкнув своими голубыми глазами. — Я буду вечером. Может, ты хочешь чего-нибудь? — Сай, это звучит ужасно пошло, — омега раскраснелся, но, прочистив горло, продолжил: — Я могу тебя кое о чем попросить? Только выслушай меня сначала, пожалуйста, а потом можешь начинать кричать и ругать меня. Послышалась возня, а затем ужасно сосредоточенный —, а от этого ещё более забавный — голос Саймона: — Конечно. Элиус тихо вздохнул, мысленно подбирая нужные слова, и, наконец собравшись, он начал говорить: — Я очень благодарен тебе, что ты приехал за мной сегодня утром, потому что, если бы не ты, я не знаю, что бы со мной тогда стало. И я останусь тебе должен до конца своей жизни, потому что я никогда не знал, каково это — иметь рядом с собой людей, готовых в любое время приехать, поддержать, спасти, а ты, зная меня от силы пару дней или даже часов, забыл обо всех своих делах и примчался в центр города. Просто спасибо, Сай, и мне становится жутко неудобно просить тебя о чем-то ещё… — Эл, — альфа с теплотой произнес его имя и, немного погодя, продолжил: — Проси меня о чем угодно, потому что ты — мой друг, и ради тебя и для тебя я расшибусь, но сделаю что угодно. — Нет, расшибаться не нужно, — блондин улыбнулся. — Вечером я съезжу домой и заберу вещи. Мы сможем встретиться в парке после этого? — Я не хочу, чтобы ты туда ехал, — в его голосе слышались стальные нотки агрессии и злости, но он, быстро взяв себя в руки, проговорил: — Если ты задержишься хоть на пять минут, то я приду за тобой, и сомневаюсь, что мне что-то сможет помешать. — Всё будет в порядке, обещаю, — Эл заметно успокоился и прошептал: — Спасибо, Сай. Снова спасибо. — Не благодари меня, блондиночка, — он тепло улыбнулся. — Фу! Не называй меня так! — возмущенно раздувая щеки, протараторил омега. — Всё, пока-пока! До встречи, малыш. Послышался смех, сменяемый монотонным гудком трубки. Эл глупо улыбался, чувствуя, как тепло становится только от одной мысли, что ты нужен, что о тебе заботятся. Слишком много произошло с ним на этой неделе: сделка с достаточным крупным клиентом, который впоследствии стал для него близким другом, спасшим его от неминуемой гибели, расставание с любимым, который совершенно не уважал ни его, ни его личных чувств, этот внезапный переезд в дом, который раньше он мог увидеть только на страницах модных журналов или в детских снах, мечтая о собственной семье, — он дотронулся до своей груди, где чуть слышно билась жизнь, и глубоко вздохнул, понимая, что всё это — далеко не конец и что впереди его ждёт нечто, пугающее своей неизвестностью.

***

Вечерело. Шумный город постепенно остывал: на улицах становилось заметно тише и свежее, знойная пыль оседала на исхоженном тысячами ног асфальте и уже не так раздражала слизистую глаз, выбивая из них суховатую слезу, по небольшим переулкам гулял весенний ветер, проникая под тонкую куртку и кутая тело в еле заметные мурашки, он приятно ерошил волосы и крохотными шажками перебегал по уставшему лицу, —, но совсем скоро зажгутся неоновые вывески, и уже новая толпа начнет свои вечные скитания, торопясь уже не на рабочее место, а туда, где можно отвести душу и стать чуточку счастливее. По мере того как Эл приближался к дому, он чувствовал, как предательски начинают дрожать колени и потеть ладони, поэтому, когда до знакомого подъезда оставалась всего пара шагов, он остановился и задрал голову. Омега видел, как вечерний ветер гулял в кухонных занавесках, развевая легкую ткань, видел цветочные горшки, вручную украшенные красочными завитками бумаги и шелковых лент, видел, как из окна вылетает шипящий бычок, приземлившийся у его ног и всё ещё хранивший на своём потрепанном фильтре вкус губ Арвена. Эл знал, что сегодня он уйдёт из этого дома, но всё ещё продолжал слепо верить, что сейчас альфа прижмет его к себе и больше никогда не отпустит, он готов был забыть все их ссоры и беды, он готов был простить и стать счастливым, но только с ним. Со смешанными чувствами он ступил в сырой подъезд и тихо поднялся на свой этаж. Эл долго держался за холодную металлическую ручку двери, успокаивая заходящееся в немыслимом ритме сердце, а потом вошел внутрь. Родная квартира встретила его сквозняком, гоняющим по полу какие-то бумаги, запахом властного альфы, от которого омега непроизвольно сжался, и тонким цветочным ароматом, смешивающимся с запахом пригоревшего кофе и хмеля. Разувшись, он заглянул на кухню — Арвен стоял у окна, ветер, треплющий его футболку, оглаживал его сильные плечи и спину, к которым невыносимо хотелось прижаться и укрыться от этого зловещего мира, — он обернулся и даже бровью не повел, увидев своего возлюбленного, а только сказал: — Ну, неужели. Я успел проголодаться, — с этими словами он, принюхавшись, недовольно повёл носом. — Несёт от тебя ужасно, брызнись чем-нибудь. — И снова уселся за стол, присосавшись к горлышку бутылки. Эл устало опустил плечи. Не было у него больше сил сражаться с этим человеком. Поэтому он, быстро поставив на плиту чайник и кастрюлю, ушел в спальню собирать вещи. Он брал только самое необходимое, рассчитывая на то, что ненадолго задержится у приютившей его семьи и что совсем скоро всё образумится. Он перебирал свои скромные пожитки, начиная понимать Арвена: у Эла не было ничего — ни роскошных вещей, подчеркивающий фигуру, ни чего-то более-менее нарядного или праздничного, что позволило бы обратить на него внимание, — он не умел быть красивым. Омега взглянул на себя в зеркало и впервые за долго время распустил светлые волосы, открывающие неидеальное лицо, которые неровными кусками упали на его серые, безжизненные глаза. Он в последний раз любовно провёл пальцами по запыленным фоторамкам, прощаясь с этой частью своего прошлого, и, осмотревшись, вышел из комнаты, тихонько прикрывая за собой скрипящую дверь. Омега зашел на кухню, закинул в кипящую воду макароны и, опершись на столешницу, посмотрел на Арвена. Тот сидел, вольно раскинув ноги, и снова курил. Серый дым очерчивал мягкие черты его лица и терялся где-то в смольных волосах. Эл никогда не замечал, как часто курит его пара, а сейчас старался запомнить каждый вздох этого человека, который, однажды подарив ему мир, разбил его на куски. Он запоминал эти побуревшие от табака пальцы, сильные руки, украшенные нитками вен, и это лицо — вечно умиротворенное и спокойное, оно выражало такое равнодушие, что по спине омеги невольно пробегал холодок. Он прочистил горло и, стараясь заглянуть тому в глаза, сказал: — Я уезжаю на пару дней, — молчание. — Может, на пару недель, — слышно, как тикают стрелки часов. — Может, навсегда, — сердце схватывается и твердеет, покрываясь болезненной корочкой. Проходит минут пять, прежде чем Арвен повернул голову в сторону смотрящего на него в упор омеги и сухо произнёс, дерзко выгнув при этом левую бровь: — Что? Денег дать? Эл усмехнулся и опустил голову, рассматривая свои неаккуратные пальцы и перебирая края рубашки, но потом с вызовом взглянул на своего альфу и горько сказал: — Нет, не стоит. Он встал между его колен, чем вызвал удивленную ухмылку, и, наклонившись, сухо поцеловал его в угол пухлых губ. Захватив сумку, он вышел из кухни, из дома, из жизни этого человека, бросив тихое: — Прощай. Когда вечерний ветер коснулся его безжизненного лица, Эл побежал — не зная зачем и куда, он бежал, надеясь, веря, что за этим углом его ждет новая жизнь, его ждет новый Арвен, раскрывший для него свои большие и такие уютные руки, он ждал, что именно сейчас, именно в эту секунду, всё изменится — что бег станет лёгким шагом, что ветер, рвущий клоки волос, станет приятным бризом, что этот камень в ноющей грудине станет сердцем. Но этого «сейчас» не происходило. И он смеялся — смеялся над собственной глупостью, влюбленностью и привычкой. Он смеялся над своими ошибками и проблемами, которые когда-то казались ему по-настоящему нерешаемыми. Он смеялся. Потому что больше не мог плакать. За пару минут, когда ноги уже стали чугунными, а к лицу прилила жгучая кровь, он добежал до парка, где сразу же увидел встревоженного Саймона, который, пиная аккуратными, лакированными ботинками крохотные камушки, нарезал возле лавки круги. Он сразу же почувствовал приближение омеги и, ускоряя шаг, поторопился к нему навстречу. Эл утонул в неуклюжих объятиях, утыкаясь носом в серый пиджак, и улыбнулся, зная, что теперь — он будет в порядке.

***

По приезду домой они наконец начали мелочные приготовления для завтрашней церемонии. Только познакомившись с главой семьи, который сейчас, забавно жестикулируя руками, отдавал всем поручения, Элиус понял, откуда у Саймона такое воспитание. Братья альфы — Саймон и Айрон — воспитывались отцом-альфой и папой-бетой, которые взяли ребят из детского дома, так как не могли завести своих детей. Но даже несмотря на эту деталь, семья была ужасно дружной и доброжелательной, здесь каждый готов был поддержать другого, отдавая на это всё своё время и силы. Поэтому, когда старший альфа заявил своим родителям, что женится, старики тут же начали искать всё самое лучшее: лучшие закуски, лучшего флориста (коим и оказался Элиус, на его удивление), лучшие наряды и лучших ведущих. По большей части предсвадебные приготовления были уже почти готовы, оставалось только украсить свежими цветами дом и свадебную арку (что нужно будет сделать уже с утра), а также расставить на первом этаже мебель, посуду, развесить искусственные украшения и, конечно же, привести в порядок сад. Элу, как мастеру своего дела, доверили последнюю часть, поэтому остаток вечера он, не разгибая спины, поливал газон и вспахивал клумбы, ухаживая за цветами. Занятие всей жизни помогало ему отвлечься от невесёлых мыслей об Арвене, которые навевали на него тоску и слезную грусть, и он, тихо напевая себе под нос, умело орудовал шлангом и различными лопатками, в которых только он понимал толк. Когда с порученным ему делом было покончено, он сидел на террасе, грея руки о чашку с горячим зеленым чаем и рассматривая выступавшие на весеннем небе проблески звезд. Его плечи укрыли теплом пледом, и по запаху Эл узнал в своем госте Дарла. Омега присел рядом и, ласково улыбаясь и осматривая ухоженную территорию, приобнял его и сказал: — Ты молодец. Выглядит потрясающе, даже несмотря на то что на улице уже ночь. — Он мечтательно поднял зелёные глаза к небу и спустя пару минут произнёс, опаляя горячим дыханием шею Эла: — Он влюбляется в тебя. Тот грустно усмехнулся и поднял на него тусклый взгляд, всматриваясь в чарующую изумрудную радужку. Дарл улыбался, согревая его своей лучезарной улыбкой, даря совсем крохотную, но уже разгорающуюся надежду на счастье. — Эл, — он коротко, но нежно поцеловал его в макушку и, развернув его к себе лицом, прошептал: — Живи дальше. Пожалуйста. Шлейф запахов из хвои вместе со своим обладателем растворился в ночном воздухе, окутывая одинокого омегу в еле осязаемую тишину. Ветер трепал его светлые волосы и запутывался в коротких ресницах, он ласкал его кожу, нежно поглаживая ладони и устало прикрытые веки. Эл почувствовал аромат кофе и дорого парфюма, и через несколько секунд рядом устроился Саймон — по-домашнему уютный, уже без своего пиджака и отутюженных брюк, он выглядел уставшим ребёнком: растрепанные волосы, мягкие, чуть помятые штаны и всё такие же ярко-голубые глаза, которые, посмеиваясь, смотрели на крохотного, чуть сжавшегося омегу. Саймон аккуратно положил на его острое плечо голову, чувствуя, как в волосах мгновенно запутываются чужие пальцы, и закрыл глаза. Ночью они считали звёзды. Забывая о своих проблемах. Забывая о прошлой жизни.