Что имеем - не храним.

Элиус жил. Притупившиеся чувства оживали, пока ещё маленьким огоньком вспыхивая в ноющей груди, согревая изнывающее от какого-то внутреннего одиночества и холода тело. Каждый день он — с какой-то тихой улыбкой — просыпался, оглядывал успевшую стать родной комнату, потом завтракал с семьей Хейзов и уходил на работу, где ухаживал за своими «зелёными друзьями», даря им часть своей нерастраченной нежности и теплоты; по выходным Саймон устраивал ему незабываемые прогулки, знакомя его с таким огромным и таким интересным городом: каждый раз он узнавал что-то новое — какие-то совсем незначительные истории или новости, связанные с этими улицами или памятниками, названия самых старых ресторанов и самых новых торговых центров, — и теперь он многое мог изменить, начиная с привычного для него поведения — всю жизнь он держал себя в каких-то рамках, ограничивая собственные потребности, боясь чего-то нового, что может разрушить то, к чему он так привык, — и заканчивая такими отдельными деталями в его жизни, как: внешность, которую он стеснялся и от которой так зависел, положение в обществе, которого он сторонился, испуганно обходя места, где было большое скопление народа, — он начал зарабатывать приличные деньги, потому что после такой громкой свадьбы к нему начали поступать заказы со всех уголков города и даже страны, и эта популярность не извращала его, как могло бы показаться, а наоборот, придавала ему уверенности в себе и своём завтрашнем дне. Он хотел бы расти, развиваться, широко шагая по социальной лестнице, но также он хотел изменить себя — начать с малого и закончить чем-то более масштабным, поэтому в один из таких дней, когда грудь рвало он переизбытка положительных эмоций, он захотел забыть о своём отвращении к самому себе, он захотел стать тем, кем бы гордился и кого бы не прятал от чужих глаз, — он хотел стать самим собой. И Саймон нашел для него специалистов, которые помогли воплотить все его желания в жизнь: ему перекрасили волосы в красивый природный цвет, который золотом переливался на уже заметно тёплом весеннем солнце, очистили кожу, избавляясь от прежней неровности и «неидеальности», назначили специальные диеты, которые помогут набрать вес и сохранить изрядно попорченное здоровье, и он не стал от этого красивее или же «особеннее» — он просто стал настоящим. Но каждый раз добиваясь и достигая, он чувствовал, что ему чего-то не хватает — будто от его жизни оторвали какой-то очень важный и увесистый кусок, наставляя ему: «Привыкай». И он привыкал — старался подавлять в себе секундные слабости, которые проявлялись в головокружениях или шуме в ушах, старался не замечать, как внутри него что-то ноет и тоскует — просит вернуться обратно, туда, откуда он когда-то начинал. Но это бы означало, что нужно бросить всё: бросить эту работу, о которой он мечтал всю свою жизнь, бросить людей, которые стали для него семьей, — бросить всё то, к чему он так долго шел, пробираясь сквозь — колючим кустом поросшее — время. И он готов был сделать это, потому что скучал. Скучал по своему не такому далекому прошлому, которое тяжелым, порой неподъемным грузом он тащил на своих хрупких плечах, скучал об одинаковых днях и таких же одинаковых ночах, в которых он не мог найти себе места, ежесекундно мечась в новых приступах тоски, — он скучал по всему, где когда-то любил. Он помнил Арвена. И он не знал, каково это — не любить вовсе, потому что эта история казалась ему привычной и такой «нормальной», будто бы именно она сделала его таким — сделала его нынешним человеком. Эта любовь дарила ему слёзы, невиданное горе и печаль, но она и дополняла его, открывала какие-то потаенные уголки его сознания, выуживая оттуда всю ту нежность, всю ту любовь и ласку, которую он дарил альфе. И сейчас, ничего не чувствуя, копя в себе обрывки каких-то фраз, которые он сказал бы ему, действий, какие бы он сделал, находясь рядом с ним, — он затухал, даже несмотря на то что так рвался жить — внутри него всё обрывалось, когда он вспоминал свою пару, своего Арвена: молчаливого, угрюмого, порой злого и совсем несговорчивого, Арвена, который не ценил и не любил его, — горло отзывалось болезненным спазмом, сдерживая рвущийся наружу крик. И, может, он привык бы. Привык бы не вспоминать это сильное тело, эти чёрные, смольные волосы и дерзкий взгляд карих глаз, но тогда он отказался бы от самой жизни. Всё могло измениться: ведь рядом всегда был Саймон, который видел в нём нечто большее, чем друга, заботливо топя в омуте своих голубых глаз. Эл бы построил с ним семью, воспитывал бы с ним детей, и жили бы они, припеваючи, не зная ни горя, ни каких-либо бед, —, но слишком сильна была в нём привязанность к единственно важному для него человеку, который так просто от него отказался. И однажды он понял, что без Арвена ничего не имеет смысла. Это было тёплым весенним вечером, когда по-дневному припекающее солнце ослабило хватку и скрылось за высотными зданиями, напоследок пробегаясь жёлтыми лучами по сухому, истоптанному асфальту. Эл с Саймоном затеяли прогулку, поэтому выбрались в самый центр города и сейчас не спеша прогуливались, потягивая горячий кофе, купленный на углу, и весело смеясь. Сай рассказывал забавные случаи, произошедшие на работе, а омега заливисто хохотал, забавно хватаясь за живот и иногда вовсе сгибаясь пополам. И казалось, что всё идёт хорошо, вот только с самого утра Эл чувствовал себя неважно, ссылаясь на перепады давления, поэтому и сейчас, почувствовав, как болезненно скрутило живот, он не обратил внимания, ссылаясь на продолжительный смех. Он не обращал внимание на свою становящейся всё более развязной походку, на то, как он пошло начинал крутить бедрами и всё громче смеялся, стараясь привлечь чей-то интерес, он не замечал, как по телу — пока ещё незаметно — пробегают первые горячие волны возбуждения, внутри отзываясь испепеляющими инстинктами, которые просили, требовали. И только когда его прошиб пот, градом скатываясь по пошло выгнутой спине, когда он практически встретился лицом с асфальтом, теряя сознание от множества ощущений, когда его подхватили сильные руки, что касались его тела, вызывая новые приступы желания, он понял, что началась течка, и он не был уверен, что переживёт её. Когда Саймон поднял его на руки, Эл каждым кусочком своего тела ощущал напряжение альфы и исходящий от него приятный, тягучий аромат самца, который манил, выуживал из самых недр хрупкого тела потаенные мечты. Эл чувствовал, что ещё немного, и он просто утонет в беспамятстве от свалившихся на него чувств и эмоций — у него медленно темнело перед глазами. — Саймон, — прошептал он, утыкаясь влажным носом в горячую шею и глубже вдыхая пленительный аромат, который патокой разливался по его телу, лип к его возбужденной коже и проникал куда-то вглубь, смешиваясь с бурлящим током крови. — Эл… Потерпи, прошу тебя. — Нервно вздрагивая, Сай остановил такси и бережно положил Эла к себе на колени, прижимаясь к такому желанному телу. Он старался сдерживать рвущегося наружу зверя, не позволяя себе переходить границы дозволенного, поэтому трясущейся рукой он приглаживал влажные волосы омеги, стараясь реже втягивать воздух, который словно бы специально щекотал его воспалившиеся рецепторы. Эл стонал, ворочаясь в его руках, терся об него открытыми участками тела и ловил его дыхание, придвигаясь всё ближе, а Сай лишь сипел, зажмуривая воспаленные глаза и нехотя отворачиваясь: — Чёрт. Только не сейчас. … Хрупкое горячее тело металось по мокрым простыням, выгибаясь навстречу дующему из приоткрытого окна потоку холодного ветра. Омега хотел — просил — чтобы к нему прикасались чьи-то руки, чьи-то губы, что так же нежно и с интересом изучали бы его тело, как бесчувственная в этот момент стихия. Он стонал, потому что не мог сдерживать внезапно ожившего в нём зверя, он кричал, потому что ему было больно, и он ненавидел, потому что его тело принадлежало только одну единственному человеку. Здравый смысл кричал: «Нельзя!». А его сухие, потрескавшиеся губы стонали: «Саймон». И он сдавался, поддаваясь своему естеству, всё глубже желая единственного альфу, который был сейчас рядом. Но Саймон не знал, куда себя деть: он любил Эла, и он желал обладать им, подчинять его — такого беззащитного и хрупкого сейчас, но такого стойкого и непреступного всегда — поэтому, когда он видел, как омега скулит его имя, внутри него начинался пожар, который выжигал оставшийся рассудок и трезвость ума, всё больше опьяняя его похотью и желанием. Альфа не был тем, кто с головой, не раздумывая, кинулся бы в пучину страсти, забывая, кто он есть на самом деле; Саймон никогда не терял истинного лица даже перед своими инстинктами, поэтому сейчас, прикасаясь к просящему молодому телу, он контролировал себя и свои действия. Но как только его нежные губы, пройдясь по влажной шее, остановились на чужих губах, Саймон увидел ужас, застывший в серых глаз напротив. — Саймон, — он прошептал это настолько тихо, что не заметил бы и сам, — пожалуйста, не надо… Но расширенные из-за вожделения зрачки прятали за своим тёмным омутом этот страх, который комком встал в горле омеги. Эл хотел кричать, плакать, просить, чтобы всего этого не происходило именно с ними и именно сейчас, потому что он не был готов отдаться другому человеку: ведь это означало бы измену. Слишком сильно он был предан Арвену, слишком сильно он любил и зависел, поэтому сейчас, благодаря неизвестно каким силам, он остановил Саймона, дотронусь дрожащей рукой до его груди. — Не нужно. — Он трясся от такой смертельной близости, но всё равно продолжал бороться, — Саймон, остановись. Альфе хотелось выть. От этого одиночества, пожирающего его душу, когда он смотрел в эти прекрасные глаза омеги, окаймленные короткими пушистыми ресницами, но видел в них лишь страх. Эл боялся его. Его — человека, который отдал бы за это хрупкое тело свою жизнь. Но Саймону хотелось его любви: она была ему просто необходима — как воздух или же вода, поэтому он снова и снова тянулся к его губам, к его горячей коже, неразборчиво шепча: — Элли, доверься мне, прошу. Он чувствовал, как его останавливают маленькие ладони, как вздрагивает, трясясь, от его поцелуев тело, и он чувствовал, как начинает жечь глаза. Саймон уже не дотрагивался до него — он им дышал. Он утыкался носом в белоснежную кожу, вычерчивая на ней невидимые созвездия, он ловил ртом каждый его вздох, каждый его трепет и дрожь; он существовал рядом с ним, чувствуя, как внутри что-то вздрагивает и разливается по телу нежным, обволакивающим теплом. — Я люблю тебя, — шептал он извивающемуся телу, целуя каждый его сантиметр. — Позволь мне помочь. Элу было страшно. Он не готов был потерять ещё и Саймона — человека, который стал для него настоящим другом, а теперь просит большего. А что, если бы у него не началась течка? Как долго Сай скрывал бы от него свои чувства? Сил плакать не было: всё внутри него было накалено до предела и ждало своей разрядки, поэтому, если бы он заплакал сейчас, слёзы мгновенно бы высохли на его разгоряченной коже. И он не мог больше бороться — ни с собой, ни с Саймоном. Омега откинул на подушку чугунную голову и, прежде чем потерять сознание, тихо выдавил из себя: — Нет… Слово въелось в затуманенное сознание Саймона, разрушая каждую его мечту, каждую его надежду, связанную с Элом — с его любимым, маленьким Элом, который отказался от него. Сухие губы вымученно улыбнулись, отрываясь от мягкой кожи, и по ним потекли слёзы. Горячие мужские слёзы, в которых выражена вся обида, вся боль, что причинили этому сильному телу. Саймон никогда не плакал, потому что никогда ни к кому не привязывался, никогда никого не любил, и он не знал, каково это — когда сердце разбито вдребезги. Соленые дорожки украшали его лицо, наперегонки добегая до поджатых губ и скатываясь по острым скулам. Его светло-голубые глаза затуманивала пелена отчаяния, которая вынуждала обратиться внутрь себя и спросить: «А теперь ты кто?» И он потерял его. Потерял, когда тихо закрыл за собой дверь, потерял, когда беспомощно скатился по стенке, словно доказывая всему миру, что вот — смотрите! — и альфе может быть больно, он потерял его, когда, еле держась на ногах, вышел из дома. Он сдался. Так невесомо, словно бы это ничего и не значит, но что-то внутри него говорило: «Это не конец», — что-то внутри него вопило, что скоро всё изменится. Может быть, когда-нибудь он добился бы его — они бы смогли завести семью и просто были бы счастливы, наслаждаясь друг другом. Может быть, Саймон никогда бы не познал цену мужских слёз, отмахиваясь, мол, такие, как он, не знают, что значит — страдать. Но это произошло, поэтому он ушел, растворившись в холодном ночном воздухе.

***

Эл промучился три дня: он терял сознание и вновь приходил в себя, чувствуя, как на его лбу мокнет холодная ткань, а рядом чье-то совсем не заметное присутствие. Он тонул в океане боли, то выныривая на поверхность и судорожно хватая ртом воздух, то снова забываясь. Он чувствовал, как его выворачивает наружу и как по телу, испепеляя всё на своём пути, разливается магма. Она была везде. Или это он был ей? Только на четвертый день он смог прийти в себя, обнаруживая сидящего около своей кровати Артура Хейза — папу-бету, который позаботился об изрядно потрепанном за эти несколько мучительных дней омеге. Эл узнал, что приезжал врач, который вколол ему витамины и обезболивающее, потому что никто не был уверен, переживет ли он эту течку, и сможет ли восстановиться организм. Но Элиус справлялся — сначала понемногу, впитывая в себя жизнь, разыгрывающуюся за окном весной, а потом всё более стремительно, снова приобретая здоровый цвет лица и вес, который заметно упал за эти пару дней. За это время он ни разу не встретил Саймона, хотя понимал, что им необходимо поговорить. Он знал, что больше не сможет оставаться в этом доме: хватит уже пользоваться чужим гостеприимством, тем более теперь он не сможет открыто вести себя при альфе. Эл не боялся его — теперь нет — он просто переживал, что их отношения, которые в самом начале сделали их лучшими друзьями, переросли в нечто большее и уже не поддающееся контролю. И он не мог ответить ему (как бы ни хотел), потому что любил другого. Омега сидел в саду, когда увидел, как в железных воротах появляется уверенно шагающая фигура. Сомнений не было — это Саймон. Эл не стал бежать ему навстречу, как сделал бы это раньше, он аккуратной походкой приблизился к альфе, рассматривая его осунувшееся за эту неделю лицо. Сай выглядел болезненно — искусанные, обескровленные губы, острая линия скул и глаза. Эл никогда не видел у него таких глаз: они были пустые, почти что серые — покрытые синеющей пылью или инеем. Как только Эл собрался что-то сказать, Саймон — болезненным, сухим голосом, от которого бегут мурашки, — произнёс: — Не перебивай меня сейчас, пожалуйста. — Он посмотрел в испуганные глаза напротив и твердо начал: — Я знаю, что ты никогда не сможешь полюбить меня, знаю, что я никогда не смогу сделать тебя счастливым и увидеть в твоих глазах радость, которую я смог бы подарить тебе. Я никогда не открою перед тобой этот прекрасный мир, в котором для меня существовал лишь ты один, и никогда не узнаю, каково это — быть твоим, навсегда. То, что я говорю, может показаться ужасно романтичным и сопливым, но знай, мы никогда больше не встретимся, поэтому прости меня сейчас. Прости, что я не смог быть всегда рядом и не смог защитить тебя как от самого себя, так и от окружающих бед, прости, что не смог стать тем, кто заменил бы тебе Арвена и кто стал бы, может, даже лучше. Прости, что никогда не смогу забыть тебя и не смогу добиться, прости, что я тебя полюбил. Так безнадежно и так глупо. Эл ловил каждое его слово, пропитываясь его тоскливым, севшим голосом, и когда он сделал шаг вперёд, то наткнулся на вытянутую руку. Саймон смотрел на него своими запыленными глазами, в которых бушевали моря, и, отчеканивая каждое слово, произнёс: — Он ждёт тебя. Иди. — Саймон… -Эл протянул к нему трясущиеся руки, словно бы прося прощения этим неуклюжим жестом. — Пожалуйста. Иди. — Его голос дрогнул и он, отвернувшись от любимых глаз, ушел в дом, унося с собой последнюю надежду. Эл знал, что он был у Арвена: почувствовал его терпкий запах, который напомнил о его совсем недавнем прошлом. И если бы раньше он рванул вперед, мечтая об объятиях любимого мужчины, то сейчас он опустил голову и начал отсчитывать шаги. Его снова бросили. И он не понимал, виноват ли он в этом? Виноват ли в том, что Саймон увидел в нём любовь всей жизни? Виноват ли в том, что он не смог ответить ему тем же? Он виноват, что жив своим прошлым? Он думал. Думал много и болезненно — до самых нарывов где-то под черепом, к которым — если дотронешься — то они заноют ещё больше. Старался понять, когда всё пошло наперекосяк, когда его жизнь повернулась к нему нелицеприятным местом и когда он успел сдаться. Он старался найти что-то, что подало бы ему знак или надежду, но натыкался на одно и то же, расковыривая старые, уже покрывшиеся корочкой шрамы. Когда до знакомого подъезда оставались считанные метры, вокруг его хрупкой шеи сомкнулись чьи-то сильные пальцы. И он рухнул на землю, забываясь в тёмном, беспокойном сне.