Что имеем - не храним.

Шли кутежные дни, сменяющиеся тяжелыми неделями. Арвен не вылезал из своего клуба и не отрывал своих губ как от бесконечных бокалов, так и от десятков омег. Алкоголь превращал его жизнь в сплошной водоворот, из которого практически невозможно выбраться, а он и не хотел выбираться — ему начинало казаться, что всё так и должно быть: что это полумертвое состояние, дрожащие колени и руки, — всё это было с ним всю жизнь, а отказаться от этого становилось всё сложнее. Он тонул в литрах алкоголя, теряя в стаканах своё лицо — волосы отрасли и неровными, полувыдранными клоками торчали в разные стороны, глаза были покрыты какой-то белесой пленкой и растерянно смотрели только вперед, а внутри него всё замирало, коченея и теряя чувствительность. И сначала казалось, что всё в порядке, что однажды он сможет выбраться из этой ямы и снова начнёт жить — с того места, откуда всё рухнуло и пошло наперекосяк. Но каждый раз он вновь и вновь оттягивал этот момент, впадая в какое-то пустое беспамятство, которое душило его. Ему казалось, словно он сходит с ума — одинаковые дни, одинаковые лица и одинаковое состояние — всё то же головокружение, всё та же тошнота, всё то же бесконечное похмелье. И что-то в нём кренилось, дергая за протянутые проводами нервы, которые соединялись с разными болевыми рецепторами и участками кожи, и всё это рушилось, тянуло, и всё это — болело. Он стал замечать за собой, что всё чаще вспоминает светлую макушку с такими ненавистными выжженными волосами, пустые, серые глаза, смотрящие на него с такой дотошной любовью и нежностью, и неаккуратные, ласковые руки. Арвен понимал, чего ему не хватает, — этой излишней заботы, которую ему безвозмездно дарил Эл, и он загибался без него — проклинал каждый свой шаг, каждое своё слово и каждый свой вздох; начинал ненавидеть себя и свою отвратительную сущность, которая, разливаясь горячим дегтем, сжигала его чувства и эмоции. Он старался оправдать себя — перекидывал вину на других людей, на своё меняющееся настроение, — и каждый раз понимал, что снова врёт. Врёт, в первую очередь, самому себе. Доходило до того, что он пьяный приходил в клуб, надеясь найти там хоть что-то — хоть какую-то подсказку или цель, — что-то, что дало было бы ему шанс справиться с внезапно навалившимся «недугом». Виктор, поначалу радующийся возвращению Арвена в свою клубную среду, начинал с некоторой опаской или даже отвращением поглядывать на внезапного постаревшего на несколько лет друга. — Что с тобой стало, брат? — Он садился на соседний стул около стойки и, заказав стакан виски, утыкался взглядом в его измученное лицо. — Эл… — Каждый раз альфа выдавливал только одно так мучащее его слово, которое тянущей болью отзывалось где-то в помятой груди. Он старался найти хотя бы в глазах сидящего напротив него Виктора ответ на свой вопрос: «Что он сделал не так?» Но он не видел в них ни жалости, ни поддержки, ни чего, за что можно было бы зацепиться и попытаться встать на ноги, поэтому отворачивался, заливая в себя очередную стопку. Алкоголь уже не помогал забыться и почувствовать себя свободным — не нужна была ему больше эта вольность, как только он ощутил горький вкус потери. Так странно, он всегда думал, что он сильный и независимый от других альфа, которому люди — лишь в тягость, но, видимо, чтобы познать свою истинную силу, нужно было пройти через это гнетущее и выворачивающее наизнанку одиночество. — Этот белобрысый омега? Забудь о нем, — Виктор выплевывал эти грубые слова в его лицо, ставил перед ним бутылку пива и уходил, говоря: — Вот что тебе нужно. Похмелись. Чтобы когда я пришел, ты был в уме. Приходя в свою опустевшую квартиру, которая встречала его лишь жутким сквозняком, невыветривающимся запахом спирта и крепких сигарет, он натыкался на его записки, распиханные по его карман и разбросанные по всей квартире, находил его вещи, утыкаясь в них — хранящих такой родной запах, — носом, и замечал на стенах их фотографии, понимая, что он потерял всё, что когда-либо у него было. И он искал его. Искал в пыльных витринах, в лужах, в лицах случайных прохожих и в самом себе — и каждый раз не находил. Он чуял его совсем старый запах, оставшийся на домашних вещах, и закрывал глаза, думая, что вот он, сидит напротив, все такой же счастливый и беззаботный, и если хорошенько постараться, то можно дотронуться до его несуществующего тела — и он дотрагивался грязными пальцами до невидимого лица, представляя тёплую, бархатную кожу, и целовал его выдуманные пальцы, которые, когда прояснялось сознание, оставались лишь ветром. Раньше он пил, чтобы забыться, а теперь пьёт, чтобы находить в этом нескончаемом безумии родные серые глаза и скромную улыбку. Однажды он не выдержал. Организм ослаб, и Арвен — прямо на середине улицы — сухо осел на землю, чувствуя долгожданное спокойствие. Ему было плевать, что на него смотрят люди, которые, даже не замечая, топтали его руки, его одежду, заглядывали в его постаревшее лицо и с омерзением проходили мимо. Ему было плевать, что холодный после дождя асфальт неприятно прилипает к коже, оставляя на сухих губах скрипучий песок и городскую грязь. Когда он стал таким? Жалкий, помятый алкоголем и беспорядочными встречами, он уже давно не выглядел как успешный альфа, открывший своё прибыльное дело, он выглядел, как пьяница, у которого не было ни прошлого, ни будущего. Он загнал себя в могилу, сорвавшись, давая волю своим желаниям. Он свернулся на асфальте, закрывая обезумевшее лицо руками. Его рвало. Тошнило от собственной никчемности и грязи, что коростой покрывала его душу, перебираясь на тело. Тошнило от загубленной жизни, которая только-только начинала налаживаться. Тошнило от самого себя — ведь именно он позволил себе отпустить человека, который был для него всем. Его тошнило от того, что он не умел ценить. Он пролежал так около часа, вдыхая пыль дорог и автомобильных выхлопов, но все-таки кое-как поднялся на ноги и двинулся к дому. Голова кружилась, всё тело ломило от холода и безысходности, что уже плотно обосновалась в нём, отравляя весь организм. Арвену хотелось закончить всё раз и навсегда — оступиться и попасть под колеса машины, вскрыть себе запястья розочкой от выпитой бутылки или съесть мышьяка, но что-то удерживало его ошибиться в последний раз: он всё ещё верил. Где-то внутри этого грязного, уничтоженного тела жила надежда, и именно она вела его к дому, к теплу, туда, где безопасно; именно она двигала его онемевшими ногами и заставляла дышать, слабо вздымая воспаленную грудь. Как только он зашел в квартиру, он рухнул у порога, проваливаясь в чёрную, гнетущую пустоту, в которой было ужасно холодно и сыро — так же, как и в его разрозненной душе.

***

Был вечер, когда в квартиру грубо постучались, словно пытаясь проломить и без того хлипкую дверь. Арвен не двигался с места, подперев тяжелую голову руками и рассматривая потрескавшуюся поверхность стола. Он давно не закрывал свой притон на ключ, поэтому уже через пару секунд на кухню ворвался знакомый ему альфа — парень, который однажды забрал у него Эла. Арвен поднял голову и взглянул на него — чистый, ухоженный, с нерастраченной нежностью в голубых глазах, а затем снова отвернулся, понимая, насколько отвратительно выглядит рядом с этим человеком. — Ты! — Саймон ткнул в него пальцем. — Ты даже не просыхаешь, чертов алкаш! Что, совесть замучила? Альфа смахнул со стола пустые бутылки, которые с неприятным треском повалились на пол, разбиваясь на тысячи осколков — становясь похожими на сердце и душу Арвена. — Что тебе нужно? — вместо вопроса — хрип, дерущий горло. Саймон поколебался, но все-таки сел напротив. Через пару мгновений его взгляд потух — тянущие воспоминания и боль уничтожали и его, — и теперь он казался таким же безумцем, как и Арвен. Альфа потянулся к единственной оставшейся целой бутылке и сделал несколько глотков, противно скорчившись. — Он любит тебя. И всё ещё скучает. — Его взгляд остановился на единственной точке, и Арвен видел, как что-то в нём тухнет — исчезает прежняя лазурь, покрываясь болезненной пеленой. — Мне больно смотреть на то, как он мучается. — Он поднял на него взгляд, наполненный безумной тоской, и продолжил: — И я готов сделать всё, чтобы он был счастлив. Даже отказаться от него. Арвен покачал головой: он не знал, сможет ли он вновь стать человеком, сможет ли подарить Элу целый мир и защитить его ото всех бед. Он боялся стать обузой для этого хрупкого, но стойкого парня, который смог полюбить его — ни его деньги, ни его разворачивающийся бизнес, он смог полюбить в нём человека – да, вечного пьяницу, да, неразговорчивого и грубого альфу, но всё-таки его, с каждым его недостатком. — Ты видишь? Я погибаю без него, — он протянул трусящиеся руки, на которых была сбита лезшая кусками кожа. Он посмотрел на Саймона, который сейчас отказывался от своей любви, что стала для него смыслом. И Арвену стало его жалко: этот успешный парень с красивым будущим, который мог — готов был — подарить Элу всё, который любил его всем своим сердцем, отдавал омегу ему — убитому, покалеченному алкашу, который не умел любить и чувствовать. Саймон перегнулся через стол и, заглянув ему в глаза и оскалившись, прошипел: — Добейся его. Стань ему нужным. — Он уселся обратно, с силой сжав раскалывающуюся голову, и уже тише добавил: — Сделай то, чего не смог бы добиться я. Хотя бы ради него. — Его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки, встал и, на секунду обернувшись, бросил: — Береги его. Хлопнула дверь. Арвен не знал, что делать, не знал, с чего начать и за что взяться — слишком много мыслей, слишком много эмоций, — такой напор жизни он не испытывал никогда, вечно огораживая себя от всего живого и настоящего. Он метнулся убирать осколки, тут же думая протереть пыль и убраться во всём доме — он хотел столько сделать, но совсем не понимал, как будет правильнее, как будет лучше. Эта крохотная надежда словно бы ударила его под дых, заставляя шевелиться: быстрее двигаться, чаще дышать и растеряннее обводить глазами запущенную квартиру. Он посвятил уборке несколько дней, избавляясь от мусора как в доме, так и в голове. Арвен менялся — он хотел меняться. Он всё чаще улыбался, думая, как совсем скоро увидит своего Эла, как он станет стараться ради него, как они заново начнут жить вместе, вновь создавая свою крохотную семью и вновь узнавая друг друга, он представлял, как он будет добиваться его доверия, постепенно подступая всё ближе и ближе, как будет прижиматься к этому крохотному телу, как он будет любить его — своей неопытной, горькой любовью. Но Эл не приходил ни через несколько дней, ни через неделю, а Арвен ждал, выглядывая в окно и выискивая в толпе светлую макушку; каждый вечер он проводил в прихожей, прислонившись к входной двери и слушая шаги, доносившиеся из подъезда, и засыпал там только под утро, надеясь увидеть в своих безрадостных снах любимого омегу. Шли дни, и Арвену становилось не по себе от мысли, что могло что-то случиться. Ему начинало казаться, что его обманули — воспользовались его чувствами и втоптали их в грязь, —, но что-то мешало ему верить в это, какое-то отвратительное предчувствие, от которого кружилась голова и потели ладони. И он решился позвонить Саймону, да, унизиться, но все-таки спросить, зачем он это сделал, если и сам видел, как загибается альфа? — Да? — севший голос на том конце трубки подкрепил его ужасное предчувствие и въелся куда-то под кожу, всё больше будоража вмиг остывшую кровь. — Саймон, — Арвен громко вздохнул и продолжил: — Где Эл? Зачем ты обманул меня? — Что ты сказал? — Что-то было не так. Его встревоженность совсем не сочеталась с догадками альфы, поэтому он напрягся, вслушиваясь в свистящие вдохи на том конце трубки. — Он ушел несколько дней назад. Внутри Арвена всё рухнуло. Ожидание, которым он жил последние дни, смешивалось с животным страхом за свою пару — что с ним могло случиться? Где он? Куда он пропал? Вопросы вихрем врывались в его голову, перемешивая всё на своём пути. Арвен начал метаться, снова не зная, куда себя деть, как помочь Элу, как отыскать его. Он тыкался в углы, путался в собственных ногах и клоками драл на себе волосы. Он вновь ощутил свою беспомощность и ещё сильнее возненавидел своё бесполезное существование. В квартиру влетел Саймон, прижимая его обмякшее тело к стене. — Где он? — Он орал, срывая голос, встряхивал его за ворот футболки, волоча по холодному бетону. Он выплёвывал ему в лицо всю скопившуюся агрессию и свои переживания. — Я тебя спрашиваю, где он! — Он не пришел. Я не знаю. — Эта злость подавляла Арвена, и он отворачивался от грозных голубых глаз, понимая, что снова облажался, так и не начав бороться. — Это из-за тебя! Из-за твоего гребаного равнодушия! — Он рвал на себе клоки волос, обессилено бил его в грудь и задыхался. — Его похитили из-за тебя, пока ты тут спивался. И я тоже молодец — отпустил его одного… Идиот! Саймон отошел от него, болезненно застонав. Руки тряслись, голова гудела, а сам он уже не понимал, реальность это или же очередная страшная выдумка его воспаленного сознания. Всю ночь они провели на маленькой кухне, обзванивая полицейские участки, больницы, каких-то знакомых. В глухом стуке настенных часов два потерявшихся человека тонули в связывающем их горе.