Что имеем - не храним.

Шло время, но расследование никак не продвигалось: не было ни свидетелей, ни каких-либо улик или зацепок. И всё это тяжелым грузом сваливалось на Арвена, давя на его уже порядком осевшие плечи. Он чувствовал, что сдается, когда, приходя в участок, видел лишь равнодушное покачивание головой и слышал: «Придите через неделю». Он старался держаться и вновь не начать пить, но с каждой бессонной ночью и пустым днём это становилось всё сложнее. Изредка в его квартире появлялся такой же подавленный Саймон, и они вместе просматривали записи с камер видеонаблюдения, вновь набирали уже заученные номера больниц, каждый раз замирая и боясь — надеясь — услышать, что его нашли, потому что эта неизвестность убивала мучительнее любого яда, холодом растекаясь по всему телу. Спустя несколько серых и однотипных недель неожиданно объявился Виктор, поэтому телефон Арвена уже целый час разрывался от назойливых звонков. Альфа не хотел ни говорить с кем-либо, ни видеться — он постепенно отдалялся от людей, чувствуя, как в нём надламывается та тяга к общению, которая чуть ли не ключом била в нём раньше. Всё чаще он молчал, замыкался в себе и часами или же сутками копался в голове, пытаясь выудить оттуда такие важные воспоминания: вот Эл просыпается рядом с ним и скромно улыбается, вновь утыкаясь вздернутым носом в подушку, вот он варит ему отвратительный кофе и тихо подпевает радио, покачивая бедрами, а вот он ждет его — вечно пьяного и недовольного — дома, засыпая на согнутых руках на кухне, и заботливо укладывает его в постель. Арвен ненавидел себя — и эта ненависть с каждым днём становилась всё сильнее и сильнее, ведь это он не смог уберечь его, так нелепо потеряв, и он знал, что ещё заплатит за это сполна, поэтому, просыпаясь по утрам, ждал, когда же на него сойдёт эта кара, когда же он сможет отмучиться до самого конца и стать наконец свободным, — наконец остыть. Но дни всё так же начинались одинаково — пустая постель, пустая кухня, пустая квартира и пустая душа; ничего живого не осталось: всё выветрилось, вымерло, лишь пыльным сквозняком гоняло по квартире уже почти забытые, но всё ещё важные воспоминания. А теперь объявился Виктор — единственная живая душа, которая слишком неожиданно вторглась в ставшее уютным одиночество и наводила там хаос. — Разве можно так игнорировать, брат? — Он смеялся. Арвену иногда казалось, что — что бы ни произошло в мире: конец света ли, атака пришельцев ли, — Виктор каждый раз будет противно и с придыханием смеяться, сотрясаясь всем своим грузным телом и закатывая мутные глаза. Альфа поморщился, представляя лицо своего недавнего приятеля, но все-таки ответил: — А как мне ещё себя вести? И что ты вообще хочешь? — Броситься мне на шею, например, принцесса. — Даже сквозь телефонную связь чувствовалось, как он оскалисто улыбается. — Сегодня идём бухать! — Ты издеваешься, что ли? Я тебе уже не один раз сказал, что я бросил. — Арвена это начинало бесить. Словно весь мир сейчас настроился против него одного. — Да ладно тебе, не кипишуй. Я скоро уеду, поэтому увидимся в последний раз. Что-то настораживало Арвена в этом тоне, но он списал это на свою усталость, поэтому, посильнее надавив пальцами виски, он всё же ответил: — Надеюсь, потом ты исчезнешь. — Как скажешь. — Снова смех, оборванный противным гудком.

***

Когда же альфа вышел на улицу, щуря тёмные глаза из-за слишком яркого солнца, жизнь навалилась на него со всех сторон — она была в людях, в машинах, в магазинах, — она была повсюду, заполняя собой всё свободное пространство, а он ещё больше горбился, закрывал трясущимися ладонями осунувшееся лицо и прятался в ворот куртки. Он старался не вдыхать лишний раз весенний воздух, цветочным ароматом забивающийся в ноздри, потому что так — огораживаясь от всего вокруг — он чувствовал себя менее одиноким: он ни в ком не нуждался, и никто не нуждался в нём, — не было того отягощающего груза, чье имя — зависимость. Теперь он был свободным: свободным для них, и навечно скованным для самого себя. Он невзлюбил метро и шумные улицы, забитые людьми, потому что в каждом встречном лице он находил Эла, словно собирая его из тысячи прохожих вновь, выстраивая в голове полноценный образ, который будет преследовать его всю жизнь, болезненно скребясь в черепной коробке. Он находил в них угловатые черты лица, короткие ресницы, спутанные волосы, похожую походку или же ту вечную тоску, скопившуюся в опущенных уголках глаз; он находил в них грустную улыбку, тихий смех или похожее движение головы, и каждый раз, сталкиваясь с пыльным прошлым, он вздрагивал, протягивал трясущиеся руки вслед уходящей фигуре, в которой смог рассмотреть его, и каждый раз опускал взгляд, отсчитывая шаркающие шаги, которым эхом проносились в его пустой голове. Арвен боялся снова узнать его в ком-то из этих чужих людей, которые с долей презрения осматривали его сгорбленную фигуру, он боялся узнать в них Эла — боялся увидеть в этих глазах, цвета которых он даже не помнил, душащее безразличие, вдруг понимая, что и он был таким — пустым и холодным. Через какое-то время он добрался до своего клуба, тушей вваливаясь в уже порядком заполненный зал и взглядом натыкаясь на махающего ему рукой Виктора. Как всегда идеален — гладко выбритое, чуть поблескивающее в свете неоновых ламп лицо, дорогой отутюженный костюм и противный одеколон, душком оседающий на языке. Арвен поморщился, когда его «товарищ» принялся душить его в объятьях, попутно что-то рассказывая и усаживая его за стол. Забавно было понимать, что этот человек, которого альфа считал своим если не лучшим, то хорошим другом, сейчас вызывал лишь приступы усталости и отвращения. К удивлению альфы, за их столом уже сидел сжавшийся омега, который был одет крайне странно: всё его лицо было закрыто тёмной, атласной тканью, которая не скрывала лишь его глаз. Виктор, заметив замешательство своего друга, рассмеялся: — Не обращай внимания, мы всего лишь играем в богатого султана и его страшненькую наложницу. — Он склонился над этой крохотной фигурой и грубо поцеловал парня куда-то в уровень лба, поправляя на его лице сбившуюся ткань. Всё то время, пока Арвен глушил в себе оставшуюся человечность, в пол-уха слушая россказни Виктора, он не сводил глаз с сидящего напротив омеги: он хотел бы узнать в нём Эла — своего маленького, скромного мальчика, но перед ним сидел довольно молодой, но уже разбитый жизнью парень, чей взгляд не выражал ни одной эмоции, а его запах был перебит приторным ароматом Виктора. Арвен старался понять, что именно подтолкнуло эту — скорее всего, чистую и совсем нетронутую грязными лапами реальности — душу навстречу Виктору — расчетливому, грубому и «животному» альфе, который не умел не то, что любить, он и чувствовать не умел вовсе; почему он загубил свою ещё не успевшую начаться жизнь, с головой окунувшись в этот жестокий, скрытый от посторонних глаз мир? Арвен с противным писком гонял по столу пустую стопку и всматривался в осевшие на её стенках янтарные капли, которые в искусственном освещении клуба походили на горячие капли слёз. Где-то рядом слышался громкий голос Виктора, который разговаривал с кем-то по телефону, тут же мельтешили десятки незнакомых — пьяных, полураздетых — людей, а он старался понять, что же делать дальше. Он искал ответы на свои многочисленные вопросы: искал их в алкоголе, в новых знакомствах, продолжавшихся всего одну ночь, — искал повсюду, но каждый раз не находил, досадно хмуря брови и закрывая уставшие глаза. Когда же Виктор удалился, отвечая на очередной важный звонок, Арвен обратил внимание на парня, который всё это время смотрел лишь в одну точку. Альфа выпил ещё одну стопку и, расслабленно откинувшись на спинку стула, спросил: — Как зовут-то тебя? Омега не шевельнулся. Могло показать, что он и не дышит, но грудь, скрытая под тёмной тканью, еле заметно вздымалась, с ощутимым хрипом выпуская воздух. Арвену захотелось запомнить даже эти совсем не значительные детали, словно бы они должны значить что-то очень важное, что-то, что ему ещё пригодится. Поэтому с какой-то щемящей болью он всматривался в тусклые глаза напротив, натуральный цвет которых скрыт под пленкой тёмных линз, всматривался в эти маленькие морщинки, собранные в уголках век, и подрагивающие ресницы. Альфа провёл рукой около его лица, пытаясь привлечь внимание, но тот дернулся, словно от ощутимого удара, и Арвен заметил, как в глубине этих неживых глаз скапливаются слёзы. Омега плакал, и ранее не замеченная влага горячей дорожкой скатывалась по его открытой коже лица и исчезала за плотной тканью. Арвен мысленно дорисовал в голове, как слёзы достигают его — наверняка искусанных - губ, которые сейчас сжаты в тонкую линию и нервно подрагивают, как крохотные капли перебегают по его выступающему подбородку и падают на заходящуюся в дерганной агонии грудь. И появилось нестерпимое желание уберечь и защитить — спрятать его от всего этого жестокого мира и никогда никому не показывать. Но однажды он уже не смог, не справился со своей задачей, которая издревле была заложена в его генах, поэтому сейчас он просто сидел и смотрел, как в стеклянных глазах напротив замирала жизнь, покрываясь белёсой пеленой слёз. Неожиданно омега задергался и задвигал тонкими руками, словно стараясь ухватиться за что-то, что помогло бы ему выбраться из этой трясины, медленно засасывающей его тело, он смотрел Арвену в глаза и двигал ртом, который был плотно закрыт мешающей материей, пытаясь что-то сказать или спросить, но из слабого горла вырывались лишь свистящие хрипы, из-за которых сердце альфы болезненно сжималось. Он смотрел, как мечется это хрупкое тело, как открывается его рот и как градом скатываются по его лицу слёзы, и не мог сдвинуться с места. Он уже не заметил, как вернулся встревоженный Виктор, не заметил, как тот забрал своего «наложника» и, бросив что-то напоследок, выбежал из клуба, как тряпичную куклу таща за собой безвольное тело, оставляя на нежных запястьях тёмные следы. Арвен снова забывался — его грудь опадала всё медленнее, взгляд мутнел, останавливаясь на одной точкой, а сердце всё слабее отыгрывало знакомую мелодию, постепенно замедляя свой ход и замирая. Где-то в голове разом остановились все шестеренки, и альфа впал в привычное беспамятство, вновь натыкаясь на пыльные полки прошлого. Всё в порядке. Он — дома.