Что имеем - не храним.

Он пришел через несколько дней — замотанный в грязные тряпки с темными кровавыми подтеками, до синевы избитый и сломленный. Рухнул у его ног и не смог выдавить из себя слёз, уткнувшись в такие же, как и у него, острые колени. Эл гладил его спутавшиеся волосы, бездумно уставившись на свои сухие руки. Каждый день, проведенный здесь, приравнялся к нескольким годам каторги: он был измучен вечной усталостью, вечным голодом и вечным страхом, но всё равно продолжал добивать себя мыслями. Эл старался понять — зачем? Зачем и за что здесь он? Зачем и за что здесь Тэри? В чём они, так отчаянно боровшиеся за свою жизнь, провинились? Он не понимал, почему именно Виктор, и что Эл — болтающийся словно хлипкая лодка в океане жизни — может дать ему — сильному альфе, который одним своим взглядом заставляет испуганно замереть. У омеги нет богатых родителей, нет огромного наследства и нет прибыльных компаний. У Эла нечего брать. У него осталась только его жалкая жизнь, которая навряд ли уже что-либо стоит. Дрожащие грязные пальцы путались в светлых локонах. Из горла Тэри вырывались сдавленные болезненные хрипы. Он не мог пошевелиться: он думал, что если хоть немного двинется, то всё его тело развалится на куски из-за этой ужасной ноющей боли. Он ужасно устал. Каждый новый день будто сливается с предыдущим, поэтому вся его жизнь всё больше напоминает заевшую, сломавшуюся на не самом удачном моменте пластинку. Он понимал, что нужно что-то менять, но сил совсем не осталось. Если он снова сдастся, если снова перестанет бороться, то больше не сможет увидеть света, и весь мир превратится в немое черно-белое кино: он хотел кричать, но судьба сыграла с ним злую шутку, лишив голоса, он хочет жить полной жизнью, но замкнут в рамки черных и белых полос. Будто кто-то давно решил его судьбу, а он сейчас — послушная марионетка, служащая для потехи избалованного зрителя. Он путался в своей жизни — не понимал, реальность это или же его глупая выдумка, и только тонкие пальцы, путающиеся в его волосах, возвращали его к жизни, напоминали, что он всё ещё жив, всё ещё дышит и всё ещё кому-то нужен. Он должен бороться. Ради себя и ради этого сидящего рядом с ним сломанного парня. Они выберутся. И он хотел бы пообещать ему это: посмотреть в его серые глаза, сорванным от слёз голосом прокричать, что они справятся, и крепко сжать его в своих объятиях, но он не мог — не умел. Поэтому просто сжал пальцами холодную ладонь Эла, словно говоря: «Я рядом. Ты не один».

***

Тэри проснулся из-за того, что Эла бил сильный озноб: в горячке он метался по грязному полу, царапаясь о мелкие камни, и тихо хрипел. Его глаза были закрыты, а по мертвенно бледному лицу скатывались крупные капли. Бета испуганно вцепился в его плечи, начиная тормошить заходящееся в агонии тело, но Эл не просыпался — он лишь больше обмякал в руках своего друга, измученной тушей оседая на холодный бетон. Его грязные волосы прилипали к бледнеющему лицу, закрывая дергающиеся веки глаз. Тэри бил его по холодным щекам, в хрупкую грудь, умолял открыть глаза и проснуться, но еле заметная жизнь стремительно покидала слабеющее тело. Бета вскочил на ноги и, не разбирая дороги, умчался в дом. Ему было всё равно, был ли там Виктор, в каком он настроении и заметил ли он его, — Тэри, падая, взбегал по лестнице, чувствуя, как ноги становятся ватными, а перед глазами плывёт, но он бежал. Ворвался в небольшую, уже заученную им за несколько лет кухню, опрокинул скромную аптечку, переворачивая её содержимое, и, захватив с собой стакан воды, вернулся обратно в подвал. Эл сломанной куклой лежал на полу, на котором были видны мокрые следы от его трясущегося тела. Тэри просунул в его рот таблетки, проталкивая их в глотку и заливая прохладной водой, уложил голову омеги на свою кофту и обессилено прислонился к стене. Он не знал, что делать, единственное, что он понимал, — это то, что Эла нужно спасать — вытаскивать отсюда любыми способами и бежать. Не важно, куда и к кому, всё, что имело сейчас значение, — спасти этого хрупкого парня. Тэри закрыл руками глаза, стараясь найти хоть какой-то выход, но ничего не получалось: мысли путались, не позволяя ему сосредоточиться, и хороводом бродили в его уставшей голове. От бессилия хотелось кричать, срывая голос и царапая в кровь руки, но он продолжал искать пути, перерывая свою память и вороша события. Некуда им было идти — они обречены. Обречены гнить на этом холодном полу, обречены корчиться от холода и пожирающей их боли, обречены погибнуть здесь. По светлой щеке, покрытой синеющими ссадинами, проскользнула горячая слеза, исчезая на таких же тёмных, избитых губах. Тэри уже и не помнил, когда отпускал себя в последний раз — не помнил солоноватый и в то же время горький привкус слёз обиды и одиночества. Прозрачные капли растворялись в пыли бетона, а тихие всхлипы — в темноте подвала. Он не знал, сколько просидел так. Эл, свернувшись около стены, спал. Его грудь мерно вздымалась, и всё выглядело бы неплохо, если бы не бледное, словно выцветшее лицо, — оно белеющим пятном мертвело у серой стены, а на фарфоровых щеках застывали дорожки прозрачных слёз. Всё, что пришлось пережить этому парню, лишь начало чего-то большего и тяжелого, и Тэри не знал, справятся ли они. Куда им бежать? К кому обратиться? Кто им поможет? Тэри закрыл глаза и глубоко вздохнул, неожиданно в голове начали всплывать давно позабытые разговоры, вопросы, какие-то адреса и нарисованные в голове образы и лица; он вспоминал то, что может спасти им жизнь. Сорвавшись со своего места, он накрыл Эла одеялом, оставил рядом с ним таблетки и воду и выбежал из подвала. Теперь он знал, куда идти, он знал, к кому бежать, и он надеялся, что их спасут. Виктор, уходя из дома, оставлял всё закрытым, поэтому возможности выйти не было. Но Тэри был готов на всё — лишь бы спасти погибающего в темноте и холоде Эла. На первом этаже на окнах предусмотрительно были установлены решетки, единственный выход — окна второго этажа. Бета торопливо взбежал по лестнице, чувствуя, как дрожат ноги, распахнул настежь дверь отведенной ему коморки и, разбежавшись, плечом выбил хрупкое оконное стекло. Он не думал о том, что что-то могло не получиться и он просто сломает себе руку, не думал, что сейчас может разбиться, неаккуратно упав на землю, он просто делал то, что посчитал нужным. Хрупкое тело цеплялось о спасительные ветки и кусты. Пару секунд — и встреча с холодной твёрдой землей. Спина ныла, а в голове была каша. Всё кружилось. Но он поднялся на дрожащих, ослабленных руках, встал на ноги и, шатаясь, побрел в сторону дороги. Всё, что теперь было важно, адресом выцарапано на его ладонях и словами — на мятой бумаге. Он шёл вперёд, уверенный, что всё получится, что теперь он точно справится. Он обязан был справиться. Дорога, метро, тропинки. Мимо пролетали остановки, люди, автомобили, и он, поломанный, с застрявшей не только на одежде, но и где-то внутри грязью, шел вперёд. Было тяжело, было больно: старые раны саднили, новые — кровоточили, но он, задыхаясь, теряя сознание и путаясь в шагах, шел дальше, видя впереди заветный дом со светлыми стенами. Бесконечные минуты, сопровождающиеся внутренним стоном, привели его к огромной двери, которая сразу же раскрылась перед ним. И прежде, чем погрузиться в спасительную темноту, он дрожащими руками поднял смятый кусок бумаги: «Я знаю, где он».