Что имеем - не храним.

Бесконечная череда дней уже не пугала Саймона как раньше. Не пугали его и пропахшие людской гнилью стены полицейского участка, не пугали и пустые больничные коридоры, да и собственная усталость и опустошенность тоже не внушали прежнего страха. Теперь всё это — рейды по больницам и участкам — стали для него привычным делом, в остальное же время он занимался самокопанием, и это, пожалуй, единственное, что хоть как-то волновало его. Серые стены собственной квартиры стращали и загоняли в угол собственного сознания, где он глупой рыбой бился о лёд своей вины. Она гнула его всё ниже и ниже, заставляя чуть ли касаться лицом грязного пола, а он подчинялся ей — закрывал свои некогда лазурные глаза и принимал её всю — она питала его, и он ей жил. Саймон винил себя в пропаже Эла, винил себя в собственной безответственности и глупости, винил в том, что не смог защитить, уберечь, стать близким и нужным, — он винил себя во всём, о чем когда-либо думал. И это стало частью его безрадостных дней. Кабинет в его престижной компании пустел, работа стояла на месте, продажи падали, а он и не интересовался более делом всей своей жизни. Первое время родители старались достучаться до теряющегося сына, просили начать заново или просто ждать, но он не мог. Он чувствовал, что упускает из виду что-то ужасно важное, и это не давало ему покоя: он заглядывал в глаза каждому прохожему, всматривался в прозрачные витрины каждого магазина, и это становилось паранойей — он начинал сходить с ума, живя лишь своим страхом и виной. Взрослый, успешный альфа, который добился в своей жизни огромных вершин, теперь летит вниз с этих же самых высот только из-за того, что сам себя и столкнул. Он уже не знал, куда себя деть, лишь бы прекратить эти вечные метания. И порой он даже завидовал Арвену, который хотя бы благодаря алкоголю забывался: не мог Сай позволить себе такую роскошь, поэтому и травил себя мыслями, а не спиртом. Неизвестно, сколько бы продолжался этот полёт в бездну, если бы однажды он не сделал первый шаг к жизни. Он собрал свои немногочисленные вещи и уехал за город — к родителям, чтобы хоть немного отвлечься от ломающего его чувства вины. Первое время Саймон всё также запирался в своей комнате, грея вечно трясущиеся руки о горячие чашки чая или же кофе. Спустя пару дней он выбрался на крыльцо дома, проводя там бессонные ночи и наблюдая за сверкающим в темноте небом, позже — он с утра выходил в сад, возился в кустах, ухаживая за рассадой и цветами, а вечером, уставший, заваливался спать. И всё постепенно становилось на свои места — он чувствовал прежнее рвение к жизни и старался брать от неё всё, всё также продолжая бороться с самим собой. Но в один день Саймон просто не смог найти себе место: брался за что-то, но через пару минут бросал, голова то и дело кружилась, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он успокаивал себя горячим чаем и грузил работой, но мелко подрагивающие руки не позволяли убраться в саду или отремонтировать давно накренившийся сарай. После последней тщетной попытки он сел в гостиной, разбирая некоторые бумаги с работы, но его буквально тянуло назад — на улицу, из дома, дальше отсюда. Ладони потели, дыхание учащалось, и как только он, шатаясь будто пьяный, раскрыл дверь, на пороге он увидел молодого парня, который еле стоял на ногах, устало закатывая светлые глаза. Саймон только и успел подхватить его за хрупкую талию и утащить в дом. Альфа аккуратно положил его на мягкий диван и, отправив мельтешащего за его спиной папу за аптечкой, решил осмотреть незнакомца. Это был бета: его закрытые глаза мелко подрагивали, а угловатая грудь вздымалась почти незаметно, теряясь в его грязной, растянутой одежде. Какой-то неожиданный, необдуманный порыв, и Саймон берет его за руку, прижимая холодную ладонь к своей сильной, горячей груди, словно бы делясь с этим незнакомым парнем нерастраченным теплом и своей силой. Альфа никогда себя так не чувствовал — хотелось уберечь этого незнакомца от всего мира, хотелось согреть, хотелось сбежать с ним хоть на край света и всю жизнь прижимать его невесомое тело к себе, оберегая, зная, что он — рядом. Это было до ужаса странно, пугающее и… приятно? Он провел носом по чужому запястью, губами дотрагиваясь до тонкой кожи, и это казалось ему таким нормальным — чужие холодные ладони у его горячих потрескавшихся губ. — Сай, иди отдохни, мы за ним присмотрим. — Рядом остановился папа, дотрагиваясь до его плеча, но он тут же одернул руку, касаясь горячего лба сына. — У тебя температура. Ты как себя чувствуешь? Обеспокоенные серые глаза внимательно изучали эмоции на его лице. Как Саймон себя чувствовал? Запутанно, непривычно, волнующе.  — Я не понимаю, пап, — он поднял растерянный взгляд на стоящего рядом отца. — У меня такое чувство, будто бы я знаю его всю свою жизнь. Будто бы всё так и должно было быть. — Он дотронулся ладонью до хрупкой груди юноши, вслушиваясь в сбивающийся ритм его сердца, и продолжил: — Будто обязательно должен быть он и обязательно должен быть я. Рядом. Навсегда. Саймон вновь начал всматриваться в бледное лицо напротив, чувствуя, как рядом с ним опускается на пол отец. Он кладет руку на его крупное плечо и, мягко улыбаясь, говорит: — Знаешь, Сай. Я могу ошибаться, но что-то мне подсказывает, — маленькой ладонью он дотрагивается до груди сына, — что ты нашел своего Истинного. — Но ведь он бета? — Саймон втягивает носом воздух, пытаясь уловить приятный аромат своей пары, но ничего не чувствует. — Жизнь необычная штука, сынок, поэтому и такие случаи бывают. Это ведь не проблема для тебя? — Папа счастливо улыбается, заглядывая в его растерянные глаза, и Саймон не может не улыбнуться в ответ. Так, он оказывается в тёплых и успокаивающих родительских объятиях. — Иди, подыши воздухом, а я справлюсь здесь без тебя. Шатаясь и не чувствуя опоры под ногами, альфа выходит из дома, и взгляд его тут же падает на валяющийся у его ног лист бумаги. Развернув его, он неверяще вчитывается в чуть прыгающие, косые буквы, на автомате набирая номер Арвена. Ему отвечает сонный, хрипатый голос. — Да? — Срочно приезжай, — его голос дрожит, но он находит силы продолжить: — Я знаю, где Эл.

***

Горячими ладонями Саймон прижимается к холодному, больничному стеклу, всматриваясь, как его пара «разговаривает» с полицейским. Бета записывает ответы на все задаваемые ему вопросы в своём блокноте, а затем отдает его мужчине в форме. Саймон уже час следит за его плавными, размеренными движениями, уставшими улыбками и мягкими кивками головы. Хотелось вломиться в эту ненавистную палату, сгрести руками это хрупкое тело и больше никогда и ни за что не отпускать, но каждый раз он одергивал себя, отрывался от стекла и то садился на неудобное, жесткое кресло, то мерил шагами коридор, — не мог он найти себе место. С тех самых пор, как этот незнакомый ему парень ввалился в его дом, он не знал, куда себя деть: часы Сай проводил у дивана, где расположился бета, а затем часы у его больничной койки. Он рассматривал до боли родное лицо, проводя по тонкой коже пальцами и приглаживая ладонью светлые, вьющиеся волосы, выучил каждую его родинку и каждую неровность кожи, он запомнил его настолько, что больше никогда не сможет забыть. И даже когда тот очнулся, Саймон, пока его не выгнали из палаты, мельком успел поймать его взгляд, чтобы восполнить последнюю недостающую в его внешности деталь, — теперь он знал, что у его пары солнечные, светло-карие глаза. Через какое-то время из палаты вышел полицейский, заметив Саймона, он сказал: «Через полчаса начнется операция по спасению пропавшего омеги. Теперь нам известно его местоположение», — и улыбающимся взглядом указал альфе на дверь. Саймон, вновь нервничая, на негнущихся ногах поднялся со своего насиженного места, неуклюже поправил растрепавшиеся волосы и вошел в светлую комнату, пропахшую медикаментами и лилиями, которые любезно привезли сюда его родители. Он, не смотря на сидящего на кровати бету, расположился в кресле и уставился на свои мелко подрагивающие руки. Послышался шелест бумаги и скрип грифеля, и когда альфа поднял голову, то наткнулся на с интересом рассматривающие его желтоватые глаза и протянутый блокнот. — Спасибо. — За что? — и без того было понятно, за что именно, но Саймону захотелось услышать это именно от него. — Ты спас меня. И спасешь моего друга. — Он с надеждой заглянул в глаза альфе и склонил голову на бок, рассматривая его лицо. — Как тебя зовут? — Саймон, но ты можешь называть меня Сай… — или «любимый», пронеслось у него в голове. — А твоё имя? — Тэри. — Тэри, — повторил Саймон, пробуя имя на вкус. — Красивое имя для красивого беты, — он смущенно улыбнулся, но тут же заметил, как поник Тэри. — Что-то случилось? Что-то болит? Торопливый, сбивающийся ход карандаша по бумаге. - Всё в порядке. — В двери появилась медсестра с очередной порцией бумаг и шприцов в руках. — Думаю, тебе уже пора. — Он растеряно посмотрел ему в глаза и прошептал: — Помоги Элу. Пожалуйста. И Саймону ничего не оставалось, как подняться со своего места, в последний раз заглянуть в глаза цвета солнца, невесомо дотронуться до родных растрепанных волос и выйти из палаты, тут же упав на стоящий у стены ряд неудобных стульев. В голове всё путалось. Он не понимал: неужели Тэри не чувствует того же, что чувствует он, Саймон? Не чувствует этого безумного притяжения, не чувствует, как внутри всё переворачивается и сгорает? Разве он… ошибся? Снова? Он уже знал, каково это — быть ненужным человеку, для которого ты готов сделать всё, но на этот раз он не готов был сдаться и опустить руки, поэтому, в последний раз обернувшись на холодное стекло, за которым на него смотрели светлые глаза, он вышел из отделения, точно зная, что теперь он всё изменит.