Ирвин-Парк, 74

— Этого я и боялся, — произнёс Тайвин абсолютно спокойно. Его пальцы придвинули к Сандору газету: с первой полосы на него смотрело бледное, напуганное, болезненно знакомое лицо девушки. Пташка. «Что скрывает Алейна Стоун», гласил заголовок. — Журналисты добрались до неё раньше нас. — Это ещё ничего не значит, — пропел Варис, — они любое дуновение ветра принимают за приближение большого шторма. Готов поспорить, этот тираж смели за мгновение. Следующие пару месяцев Чикаго Трибьюн имеют право не продавать строки под политические манифесты и колонки хиппи, ведь у них и так есть деньги. Пташка, Пташка, Пташка. Сандор только что убедился, что у него ещё есть сердце — оно билось как птица, мечтающая вырваться из клетки. Выходит, она и есть Алейна Стоун? Или, что ещё хуже — она может быть Сансой Старк? И он видел её в тот самый день, когда всё произошло, и мог ей помочь… Как тут не поверить… В судьбу? Тьфу, блядь, Пёс, ты совсем рехнулся? Сандор скривился и перевернул газету в надежде избежать тревожного взгляда незнакомой девушки с бумаги. От красочной рекламы супных консервов на душе полегчало, но вот живот протестующе заурчал. — Ты и сам видишь, что сходство между ними есть, — заметил Тайвин. — Удивляет только то, что Бейлиша это совершенно не волнует. Он всё делает назло, с умыслом… Стал бы он намеренно всем показывать, что укрывает пропавшую дочь бывшего соперника? — Вы снова пытаетесь влезть в игры разума, полковник, — заулыбался Варис, — но упускаете одну очень важную деталь. Мистер Бейлиш показывает людям только одну свою племянницу, а ведь у Старков дочерей было двое. И сын, который тоже невесть куда пропал. Если это и правда старшая мисс Старк, мистер Бейлиш выбрал весьма безопасную позицию полуправды. Сандор опустил голову ещё ниже, чувствуя себя учеником, не подготовившим домашнее задание. Если учитель не столкнётся с ним взглядом, его не спросят. Не уличат во лжи. Не узнают, что всю неделю после визита на Ирвин-Парк он только притворялся, что ведёт расследование, а сам держался от этого места подальше. И не узнают, что, как ему кажется, Арью Старк он там тоже видел. Как и Пташку. Сансу Старк, получается. И повёл себя с ней… так же, как ведёт себя обычно. Да, это вполне в его стиле — напиться и начать вытворять то, за что потом любому джентльмену было бы стыдно. Вот только он не джентльмен, поэтому не был обязан её спасать, увидев в метро в тот день. Это всё сказочки, что-то в духе этих тошнотворных комедий, которые крутят за пару центов в утренние часы, потому что на них всё равно никто не ходит, кроме заплутавших пьянчуг и школьников-лоботрясов. — Разве мы не можем её теперь сцапать? — наивно предположил Бронн, непонятно как очутившийся в кабинете. Судя по тяжелому взгляду Тайвина Ланнистера, он тоже недоумевал. Притом не только о том, что это недоразумение делает в его офисе, но и что оно забыло в участке в целом. — У нас нет доказательств. Ни ДНК, ни чего-либо, что могло бы доказать нашу теорию… — Ланнистер скосил взгляд на Вариса, будто надеясь, что тот опровергнет сказанное, но архивариус лишь печально поджал губы. — Попробуй предъяви обвинение Бейлишу — и весь Чикаго решит, что полиция куплена и тоже замешана в политических игрищах. Усмехнулся только Бронн. Намёк на незримую фигуру Рейегара Таргариена, однако, не укрылся и от остальных. — Остаётся надеяться, что она под защитой. Теперь, когда Бейлиш выставил её напоказ, будет подозрительно, если она внезапно исчезнет… — Так же внезапно, как появилась, — подобострастно улыбнулся Варис. — Что, если скрытые племянницы подобны… Санте Клаусу, к примеру? Или фейерверкам по скидке? Что, если они появляются только по особому случаю, чтобы собрать больше внимания? — Как жирные индейки? — предположил Бронн. Афоризм не нашёл отклика, и он пояснил: — Ну вы же видели, какие они толстые продаются на День Благодарения? А нам потом… весь год одни кости остаются? Варис умильно склонил голову, будто наблюдал за котёнком, запутавшимся в клубке. — Как хорошо, когда в участке есть свой специалист по индейкам. Если кто-то совершит грабёж птицефермы, мы знаем, к кому обратиться. Сандор так и стоял, понурив голову. Где-то на задворках рассудка он догадывался, что провалил задание, что цель была прямо под его носом… но он её упустил, как упускал всё в этой блядской жизни. В горле было тошнотворно сухо, да и в животе тоже. Не хватало одной-другой пинты бурбона, сдобренной десятком куриных ножек… — Клиган, — позвал Ланнистер. Сандор глянул на него исподлобья, демонстрируя готовность слушать. — Ты сделал всё, что было в твоих силах. Если захочешь сейчас же покинуть полицейский участок, дай знать. Если нет — мы подберём тебе работу. Чего?.. (Сандор нахмурился.) Ему говорили… ах, да. Работа. Ведь в этом мире не всё вращается вокруг Сансы Старк. По крайней мере, не вращалось до этого самого мгновения. — Мне нужно подумать, — пробурчал Сандор и, не прощаясь, протолкал свой путь на выход. Варис напоследок одарил его препротивной знающей улыбкой. Естественно, этот хмырь тоже там был — и теперь может ему, Сандору, предъявить. На языке архивариуса это называлось «компроматом», хотя у Сандора было другое, более броское и верное слово «наебалово». Ну обозлится на него Тайвин Ланнистер, ну и что с того? Ну пнёт из полицейского участка вон, ну останется Сандор заванивать в своей старой комнате, ну и что с того? Гора небось и не заметит, если он сдохнет. Будет чудесно насолить братцу запашком — хотя ему, скинхеду долбаному, наверное и не привыкать. Когда Сандор оказался на улице, ветер не раздумывая швырнул ему в морду сгусток дождевых капель. Замечательно. И так он с трудом соображает, так ещё и глаза теперь вынужден тереть, лишь бы что-то увидеть. Он же всерьёз задумался о судьбе, в которую не верил, но которая стабильно и очень упрямо подкидывала ему возможность встретить Пташку. Его Пегги, Сансу Старк, девушку с обложки. Принцессу в замке, которую ему, блядь, не удалось спасти, но на которую он чуть не наблевал в метро. Сандор сплюнул в лужу и потопал к метро. Назойливая холодная вода протекла в ботинок, намочила тонкую ткань носков и небось обеспечила ему хорошенькую такую пневмонию. Ничего. Всё к лучшему, всё правильно. Выть по нему никто не будет, да и мир без него станет значительно чище. Может, двинуть в больницу? Попросить у них изрядную долю каких-нибудь смертельных таблеток да наглотаться? Хорошая смерть. Сойдёт для заголовков. Не геройская, конечно, как у тех копов, что помирают от шальной пули, но Сандор и не мечтал о такой гибели. Он не хотел, чтобы его имя попало на какой-нибудь мемориал — этот выпендрёжный, неестественно обработанный камень, прославляющий войну. Сомнительное утешение для тех, кто ни черта о ней не знает. Пташка. Может ли она пойти в больницу и попросить таблеток, чтобы спокойно умереть, или за ней тут же увяжутся журналисты? Бедняжка. Такие, как она, ещё и стыдиться будут, что помрут. «Что подумают остальные?» Она одна, совсем одна в этом ужасном, пропахшем пошлостью борделе. Ехать домой было бессмысленно. Можно было в бар — но Сандор нащупал мелочи лишь на две поездки на метро. В нагрудном кармане шуршало несколько купюр, но проверять номинал было влом. Сука, да нет никакой вселенной. Нет никакого Бога — он сам себе Бог. Сам решает, что делать, кого защищать, за кем ехать. Сам стоит на платформе, пропуская поезда один за другим, не в состоянии решить, где он нужен. Когда сырой и грязный вагон остановился перед ним в седьмой раз, Сандор вошёл. Не особо глядя по сторонам, плюхнулся на сиденье и старался отогнать от себя ненужные мысли. «Не выгорит. Бесполезно. Куда тебя понесло, Пёс?» Даже понять, что это за голос, было непросто. Вроде не его собственный, и не кого-то ещё, кому могло бы быть до него дело… Таких людей ведь вообще не осталось, да и не было их никогда. Может, поэтому голосу и не удалось его уговорить, и он оказался там, куда, как ему казалось раньше, он бы и ногой не ступил, притом ни в первый раз, ни во второй. Сандор застыл у огромных мерцающих букв. Они что, пытаются походить на парижан? Если да, выходит довольно вульгарно. Хотелось бы ему знать, кому сосёт Бейлиш, чтобы ему позволяли так нагло открывать полноценный бордель у всех на виду. Он прочистил горло, бросил взгляд на наручные часы… — Преступники всегда возвращаются на место преступления, — раздался елейный голос за его спиной, и Сандор едва не подпрыгнул. Блядский Варис! Что он тут забыл? — А детективы, видимо — на места нераскрытых преступлений? — Хорош нести пургу, — пробурчал тот, поворачиваясь в сторону голоса. Нет, не ошибся — это и правда был Варис, заботливо спрятавший свой цветочный халат под чёрным дождевиком. Теперь он напоминал благоухающий пакет с мусором. — Я тут не по работе. Я по личному интересу. Резкий порыв ветра унёс не только остатки его слов, но и остатки жеманности в голосе Вариса: — Будь это кто-либо другой, я, быть может, даже поверил бы. И всё же, мне доподлинно известно, что после нашего первого визита вы здесь не появлялись. После того, что мы сегодня узнали, я должен был убедиться, что вы… придёте сюда снова. — Следил за мной, значит? Варис препротивно улыбнулся. — Оказавшись в таком месте, я вызову лишь всеобщее подозрение. — Что-то я не вижу, чтобы у тебя на лбу было написано «Бомба отпидорасила мой член». Тот лишь с укором склонил голову, будто журя красноречивого юнца за неудачную шутку. — Мне повезло. Я имею право, не покидая своего бархатного тёплого кресла у камина, знать о многом, что происходит там, где меня нет. Как и в этом месте, например. Нет ни одного достоверного факта, который доказывал бы, что Санса Старк действительно здесь, кроме одного: вы тоже здесь. Вы, не имеющий интереса к плотским утехам и уж тем более не преисполненный профессиональным долгом. Я мог бы решить, что вы просто хотите выпить, но, между нами говоря, бурбон здесь далеко не лучший. Чуть ниже по улице есть замечательный бар, где разливают даже односолодовый виски — вы бы, скорее всего, направились туда. — Да, тут и правда подают ослиную мочу, — неохотно согласился Сандор. — Я бы не мог выразиться точнее. Что ж, похоже, от Вариса он не избавится. Водить его за нос тоже бесполезно — этот хмырь всегда знает все твои мысли наперёд даже прежде, чем ты успеешь их подумать. Он доложит о его неудаче Ланнистеру — но это ещё полбеды. — Если она там, что с ней будет? Ты её сцапаешь? — Из того, что мне известно о Сансе Старк, она существо довольно нежное, поэтому я предпочёл бы избежать столь откровенного насилия. К тому же, это не имеет смысла. Если это и правда она, мне будет достаточно убедиться, что с ней всё в порядке… насколько это возможно. Если столь неординарным способом её дядюшка пытается защитить её от убийц, что ж… Такова его воля. — Короче говоря, тебе на неё просто насрать, — плюнул Сандор. Голос Вариса вновь превратился из насмешливого в серьёзный: — Как должно быть и вам, мистер Клиган. В последний раз вы привлекли слишком много внимания. Ваше счастье, что вам удалось найти тех, кого мы искали, иначе я бы ходатайствовал о вашем исключении из этого дела… Варис продолжал читать те же нотации, что прежде, как заведённый повторяя сентенции о мудрости, благоразумии, осторожности, о том, что Пёс здесь только в качестве телохранителя и, по большому счёту, не имеет власти… всей этой галиматьёй архивариус обвешивал Сандора как рождественское дерево. Или же так — как если бы Сандор был цветущим деревом, а Варис был девчонкой в деревенском платьице и обвешивал его ленточками, приносящими удачу. Вот только не он здесь цветущее дерево, а… все эти дамы, одна — в особенности. Пёс застыл в нерешительности, и Варис, всё так же причитая, его обогнал. Народу сегодня было поменьше, чем тогда — сказывался и выходной день, и обеденное время… Вряд ли офисные клерки были готовы пожертвовать драгоценным обеденным временем на сомнительную радость перепихнуться в затхлом борделе. Нет, тут, конечно, пустить пыль в глаза могли в любое время дня и ночи — но Сандора не обманывали ни красные драпировки, ни пряный аромат парфюма, от которого его, честно говоря, подташнивало. Снова, снова это буйство красок, музыки, снова эти соблазнительные фигурки и громкий гогот… кто-то стрельнул в него любопытным взглядом; девушка с красным плюмажом соскользнула со стола, на котором отплясывала, и поплыла к нему, нежно коснулась пальцев… Варис мгновенно исчез. И как защищать этого олуха, если он испаряется когда и как пожелает? Сандор отдёрнул руку и собирался было огрызнуться, но не решился. Увидев его нерешительность, девушка снова предприняла попытку сблизиться, робкую, застенчивую, как если бы была… школьницей. Да что она о нём возомнила, в самом деле? Отдёрнув руку во второй раз, Сандор откровенно оскалился, напугав бедняжку и того сильнее; будь её перья настоящими, они бы совершенно точно попадали. — Кого изображаешь? — прорычал Сандор, взглянув на неё в упор. Она должна была бы уже бежать, спасать свою пернатую попку, но она только сильнее утверждалась в своём желании завоевать его внимание: — Кого ты хочешь увидеть? — она прильнула к нему, прикрыла глаза, положила ладонь на его грудь и открыла рот, словно бы задыхаясь от желания. Дешёвое представление, едва ли не издёвка над тем, кто всегда чувствовал женское притворство. Грубо схватив её за запястье и отведя его в сторону (девушка вышла из роли и ворчливо ойкнула), Сандор произнёс как можно мягче: — Ты не в моем вкусе. Но я знаю, что у вас здесь есть девчонка, поющая… рыжая… — Ты готов потерпеть ради этой таинственной рыжей незнакомки? — поинтересовалась та, обнажив ровные белые зубки. Не иначе сучка, сошедшая с рекламного плаката Энди Уорхола. Изящно выпорхнув из его хватки аки гимнастка, девушка повихляла бёдрами прочь. Она извивалась между столами, то и дело одаривая лысеющих зевак сексуальными улыбочками; кому-то из них даже досталось драгоценное прикосновение её указательного пальца. Ежесекундно пытается заполучить к себе в сети какого-нибудь простачка… Те смотрят, разинув на неё рты, и разве что слюни не пускают, хотя ещё не вечер. Он-то никогда таким не был. Да и меж столов шёл, не особо церемонясь — скорее уж протискивался к единственному месту, которое могло сделать его самую малость счастливым. И нет, таким местом точно не могла бы стать кровать какой-нибудь красотки — пусть даже пятизвёздочной, с сертификацией Мишлен, или как там их оценивают, проституток этих? Может, их рейтинг повышается от количества схваченных трипперов? Бар, благо, был почти пуст. Без особого энтузиазма к Сандору подошёл бармен — смуглый брюнет, то ли мексиканец то ли ещё какой хмырь забугорный. Витиеватая надпись на белой бумажке, креплёной к его груди, гласила «Хосе». Пахло от него яблочным виски — вглядевшись в лицо Хосе, Сандор заприметил последствия алкоголя в его подзаплывшем взгляде. Мешки под глазами делали его похожим на пьяную панду. — Пьёшь на работе? — спросил он, не скрывая своего намерения оскорбить беднягу. — Сохраняю бодрость, — сонно пробубнил Хосе. — Вечером я тут играю сегодня. Подменяю Селми. Он кивнул в сторону пустой сцены, рядом с которой стоял роскошный рояль. Инструмент выделялся из здешнего убранства как если бы был воспитанным джентльменом в смокинге, случайно попавшим в ночлежку для бездомных. За ним сидел старик, столь же неуместный — но играл он с наслаждением и явно не обращал внимания на происходящее вокруг. — А мне кажется, он с этого стула не слезет. Так и будет играть, пока сердце не остановится. А ты только сядешь — головой сразу на клавиши, и вместо музыки будет слышно только твой храп. Ты хоть когда-нибудь спишь, парень? Хосе устало улыбнулся. Сандор живо вообразил эту неказистую, но в целом довольно смазливую рожу лежащей в каком-нибудь углу, накрытой колючим одеялом, повидавшим на своём веку немало половых извержений. Каково спать под тканью, в которую впиталось столько нерождённых детей? — Он вечером выступает где-то со своим оркестром. Там-то уж побольше платят. Что будете пить? «Ничего не буду», — хотел сказать Сандор. Он помнил предупреждение Вариса, да и сам был уверен, что здесь поят настоящей парашей — никак разведённой в воде ослиной мочой. Но, по крайней мере, она позволит ему скоротать время. Сандор попросил бурбона и внимательно следил за тем, что делают руки Хосе. Если он заметит хотя бы намёк на воду или ещё какую-нибудь неприемлемую гадость… Чем там эти умники теперь алкоголь разбавляют? Колой? Позор нации. Надо же, и ради этого садизма над величайшим напитком кто-то жизнь отдал… — Вы меня звали? — раздался робкий голос над его ухом. Его Пташка нерешительно застыла в нескольких шагах от него. Откровенно напуганная, она нахально осматривала его шрам. Узнала небось. Когда он улыбался в последний раз? Может, стоит как-то по-особенному губы состроить, чтобы расположить её к себе? Нет, лучше не стоит — улыбался он в последний раз тогда же, когда был у стоматолога. Лет в 18, когда как следует дворового ублюдка отмутузил, а тот отмутузил его в ответ. Её это ещё больше напугает. — Мистер хотел заказать у меня песню? — спросил её голос — лёгкий и воздушный как завитки сливочного крема на пирожных. Его сердце споткнулось. — Нет, я… хотел, это… — он отвернулся, лишь бы его не гипнотизировали эти голубые глаза. — Я хотел прощения попросить. Кажется, я тебя недавно сильно напугал. — Ну что вы, — мягко произнесла она, так и не решаясь к нему приблизиться. Сандор не выдержал и зарычал: — Нет! Не надо прощать всяких ублюдков, которые набрасываются на тебя с непристойными просьбами! Губы Сансы слегка приоткрылись, а глаза на мгновение распахнулись. Ну вот. Всё же напугал. Сандор снова отвернулся, вперив взгляд в свой бурбон. Подняв голову на Хосе, он заметил, что с появлением Пташки паренёк заметно приободрился — даже скроил подобие улыбки, хотя и не очень искусно. Как если бы оказался на приёме у венеролога и изо всех сил пытался соврать, что половую жизнь не ведёт. — Хорошо, мистер, — ответила та недрогнувшим голосом. — Вы повели себя очень плохо. Но я вас прощаю. Его лицо превратилось в ядовитую гримасу. Экая святая невинность! — Солнышко, выпьешь что-нибудь? — ласково поинтересовался Хосе. Сандор нахмурился: ишь ты как приободрился! А с ним как с шавкой вонючей разговаривал. Поразительно, сколько бесценных вещей можно купить одной только симпатичной мордашкой. — Ты сегодня выступаешь? — Пока думаю над репертуаром, — просто ответила она. Краем глаза Сандор заметил, что бармен приглаживает волосы — словно и без того не похож на гомика из рекламы нижнего белья для таких же гомиков. — Если хочешь, можем порепетировать вместе, я сегодня на замене. Моя смена закончится… — Она закончится, когда я скажу, — рыкнул Сандор. Этот пиздюк что, вздумал у него под носом колья к Пташке подбивать? Хосе скривился — профессионализмом и уважением к клиенту не пахло даже на расстоянии отрыжки. — Корчи такие рожи почаще, и к твоему стручку ни одна баба не притронется. Бурбону налей, блядь, чего ты на меня таращишься? Хосе строго заметил: — Вы ещё этот не выпили. — И не выпью, если не нальёшь мне второй стакан. Не выпью, а вылью на твою пустую башку. Хоть освежишься немного. Всё так же не проявляя признаков заинтересованности, Хосе закатил глаза и глупо улыбнулся Пташке. Та, в свою очередь, озадаченно переводила взгляд с него на Сандора, словно хотела поддержать одного из них — но не знала, кого. Сандор кивнул на пустой стул рядом с собой. Она бросила взгляд через плечо. — Да не наврежу я тебе, угомонись, — прорычал он. Пташка явно оценивала шансы на безопасность, хотя её чистое, абсолютно ровное без единой морщинки лицо не выдавало признаков беспокойства. — Тебя кто научил так отвечать, а? Бейлиш? Выставляет тебя как простую шлюху, чтобы абы кто не выкрал, а? «Или бережёт её щёлку для себя, молодую и тёплую». Мысль окатила Сандора такой волной холодной ярости, что стакан в его руках едва не треснул. Долго ли девственность держится в таком месте? Сандор шмыгнул носом, пытаясь отвести от себя наваждение. И произнёс: — Если он тебя обижает, скажи только слово. Я встану на твою защиту. То есть… — он зажмурился, поняв, какую допустил оплошность. — Мы защитим. Да. Я полицейский. Скажи только слово, Пташка, и мы засадим его на очень, очень долгое время. «Пока он не засадил тебе». Сандор отпил. В голове мелькнула мысль, что не ровен час, и он к чертям раздавит этот стакан. Место сводило его с ума, и вкус выпивки действительно напоминал мочу. — Второй бурбон, — раздался недовольный голос Хосе. Сандор грозно зыркнул на него исподлобья: ну неужели этот хмырь не может просто уйти куда-нибудь по своим делам? Почему всем этим извращенцам, пришедшим в бордель в совершенно детское время, никому не хочется пить? Хосе снова обратил взгляд на Пташку: — Солнышко? — О, правда, совсем не… — Солнышко будет молочный коктейль, — пробубнил Сандор. Мелочь в кармане жалобно звякнула, чувствуя, что близится её бесславный конец. Хосе, наконец поняв, что от него хотят, нахмурил брови и произнёс: — Здесь вам не джелатерия. Ах, так вот оно что! Итальянец, значит. Сандор не смог сдержать ухмылки: на языке завертелся дохуллиард ядовитых шуточек о Муссолини, но их пришлось проглотить, чтобы выпустить на волю другую: — Да что ты говоришь, сопляк эдакий? Откуда ты тогда молоко берёшь, из мамкиной титьки? И где эта сеньора, — Сандор оглянулся по сторонам, — быть может, где-то здесь? Как она сегодня, работает? Судя по губам Хосе, превратившимся в сплошную линию, он был взбешён, и Сандора это несказанно радовало. Бедняга явно прикидывал, чего бы такого ответить, но его куриные мозги были под завязку забиты фразочками для флирта, и на оскорбления были неспособны. На его счастье слева наконец-то раздался голос, пьяно потребовавший налить ему ещё капелюшечку, и Хосе поспешно ретировался. Краем глаза Сандор заметил, что Пташка облизывает губы. Неужто боится рассмеяться? Сандор внезапно устыдился своего весьма сортирного юмора. Забыл разве, в чьём обществе находится? — Надо с глазу на глаз переговорить. Клоуна с собой не зову. Если он всё правильно рассчитал, если она и правда не в состоянии сказать никому «нет», как ему мерещится, то она не откажет. Если Бейлиш вытренировал её достаточно… Она бросила взгляд на Хосе — тот как раз покорно кивал клиенту, который разглагольствовал о чём-то заумном. Истолковав жест Пташки на свой лад, Сандор фыркнул, достал из кармана последнюю купюру и, не глядя на номинал, бросил его рядом с нетронутым бурбоном. На что этому мудаку деньги, интересно? Может, он к Сансе пристаёт, потому что ему секса не хватает? Хосе как раз вернулся и теперь без особого энтузиазма смотрел на свои скомканные чаевые. Насупившись, Сандор снова полез в карман, покопался в нём и выудил из недр ещё одну двадцатку. На мгновение его это даже порадовало — он вовсе не в такой жопе, как полагал! — но деньги покинули его столь же быстро, сколь появились. — На. Отыграешь свои песенки — и сними нормальную женщину, а не девочек клей. А бурбон обратно перелей, пока я в него не плюнул. Хосе смотрел на него ошалело, но менять условия Сандор не собирался. Он встал, схватил Сансу за локоть, отвёл от стойки… — Отпустите меня, — мягко сказала она. От такого абсолютного миролюбия Сандору лишь захотелось сжать её ещё крепче. — Отпущу, если ты меня сама доведёшь куда надо. В него вперился чистый, непоколебимо невинный взгляд. Но и он, чай, был не пальцем деланый, и не такие глаза в свои жизни видывал… Санса сглотнула и нерешительно, почти импульсивно кивнула так, словно кто-то в её голове её пнул. Легонечко, самую малость, но достаточно, чтобы сработал инстинкт самосохранения. Чувствуя, что этого недостаточно, Сандор поспешил добавить: — Если захочешь сбежать, позвать охрану или вродь того, я больше не вернусь. И меня, наверное, добавят в какой-нибудь чёрный список, и больше не будут пускать. — Неожиданно он засомневался в своих словах и даже бросил взгляд через плечо. Женщины, официантки, хлюпики с подносами и пьяные жлобы, которые здесь ради шоу… Охраны не видно. Или она так же, как Варис, умеет просто брать и бесследно испаряться в воздухе? — Короче, тебе нужно сказать всего одно слово. И я исчезну. Сделай это — и на спасение можешь даже не рассчитывать. Однако Пташка хранила неприступное молчание. Чёрт возьми, он даже ждал, что она испугается и откажется — по крайней мере, в таком случае у него было бы валидное оправдание тому, что он не совершает этих блядских рыцарских поступков… Она переглядывалась с кем-то за его спиной — спокойно, без лишней дрожи и волнения… Неужели она совсем его не боится? Или воспитана так хорошо, что умеет это скрывать? — Идите за мной, — тихо произнесла она. Что ж, он сам в эту западню полез — так что если на кого и пенять, так только на самого себя. Санса повела его по боковой стороне зала — мимо столов, заплывших рож и тех, кто посвистывал ей вслед или звал, чтобы заказать выпивку. Санса даже голову не поворачивала, а вот Сандор вволю посверкал злобной физиономией, после встречи с которой затыкались даже самые наглые из местных алкашей. Пташка подвела его к лестнице у самого входа, вёдшей на второй этаж. Ещё раз бросив взгляд на зал, поставила ногу на первую ступень. Сандору снова захотелось её остановить, сказать, что не стоит доверять никому, кто её окружает, и ему — в первую очередь, но он послушно шёл следом, изо всех сил стараясь не поднимать голову. Сделай он это — и уподобится похотливому животному, которое использует каждую секунду своей жалкой жизни, чтобы наслаждаться чужими формами. А ведь вид был превосходный. Они очутились на продолговатом этаже, живо воскресившим в памяти Сандора военные лазареты. В воздухе витали запахи секса и пота, без особого успеха скрытые за ароматами восточных благовоний. Стены были выкрашены в блевотный персиковый — и то тут, то там были наклеены смешные картинки, которые кто-то тут, наверное, почитал за искусство. И снова — абсолютно никакой охраны. Сандору даже стало интересно: если в одной из этих комнат что-то произойдёт, как быстро хоть кто-нибудь придёт на помощь? — Вас тут совсем не берегут, — пробубнил он, даже не собираясь обращаться к Пташке. Она обернулась на него слегка удивлённо, словно не верила, что он говорит именно с ней. — Ну сама смотри — понаклеили тут всякой пошлятины, а ведь стоило бы там, не знаю… повесить правила поведения, например. И напомнить, что в США действуют законы против тех, кто… неосторожен с бабами. Э-э, то есть, с женщинами. Сандор примолк, негодуя на самого себя. Какие ещё в жопу законы? Чтобы в США кто-то на полном серьёзе был готов защищать женщин? Такое только во сне может привидеться… И всё же, если он будет представлять собой эту самую букву закона, если Пташка ему поверит… тогда он, пожалуй, сможет помочь ей выбраться из этой клоаки. — Это Тулуз-Латрек, — тихо молвила Санса. — Он любил рисовать танцовщиц Мулен Руж во Франции… Вы бывали на нашем кабаре? Сандор злобно мотнул головой. Господь всемогущий, он даже рта открыть не может — этот птенчик сразу начинает думать, будто ему так уж нужны эти светские беседы. — Давайте зайдём сюда. Кажется, не занято. Она толкнула дверь, и Сандор снова поморщился от заглянувшей в его голову фантазии. Это хорошо, что здесь никого нет, а если бы тут оказались два потных тела верхом друг на друге? Его, бывало, забавляли эти соревнования на механическом быке — но то было в Техасе, а не в претенциозном бордельчике, в котором слово «родео» приобретало иное значение. Санса прошла первой. Оказавшись позади неё, Сандор поискал на двери адекватный замок, но увидел только жалкую пародию на шпингалет — такие обычно вешают в дешманских общественных туалетах. И, всё-таки, дверь он закрыл. В комнате царил тот же приторный запах, что в коридоре. Да, это, конечно, не формалин с хлоркой, но приятного всё равно мало. Хорошо ещё, что хоть стены не такие блевотные… и никакого Анус-Латрека. Или как она его там назвала? Невзирая на лёгкую степень удовлетворения, Сандор всё же фыркнул. — Спасибо, что в комнате нет роз. Санса легко улыбнулась. — Вы не любите цветы? — На цветы мне, честно говоря, плевать. Но вот люди, которые их пихают везде где ни попадя, меня бесят. В голове невольно возникли образы похоронных процессий. Люди прут с такими физиономиями, будто перепутали минералку с водой из унитаза, и все, как один — кроме тех, на чьи хрупкие плечи водрузили гроб — несут в руках цветы. А какое покойникам до них дело? Или это такая дань Всевышнему, попытка подкупить? Мол, смотри, Господь, как мы все его любили — протолкни в рай по-братски, а? Санса застыла у окна. Сандор же озирался по сторонам, не совсем уверенный, где б ему сесть. Здесь была застеленная чистая кровать на двоих — но ему казалось, что если он сядет, Пташка неправильно его поймёт. Даже если он не станет хлопать по постели рядом с собой — садись, мол, Красная Шапочка, ты на клыки не смотри, они тебя не поранят. Была ещё прикроватная тумбочка из тёмного дерева. Тошнотно было даже думать о том, что может храниться в её ящичках. На самом верху лежало три нераскрытых пачки презервативов — один их вид заставил Сандора сморщиться. Он бросил взгляд на Сансу. Её они, кажется, совсем не смущали. Может, он её недооценил? Может, вовсе она не такая безобидная пташка, какой он себе её вообразил? Может, она притворяется? Мысль об этом больно кольнула — но сложно было сказать, почему. — Хорошо тебе тут? — наконец пробурчал он. Брови Сансы едва дрогнули. — Хочешь сказать, тебя не нужно спасать? — Неужели я похожа на принцессу, запертую в замке? «Похожа», — подумалось Сандору. Вслух он произнёс: — Ты похожа на девчонку, которая потерялась и запуталась. Тебя во что-то втянули, и ты даже не отдаёшь себе отчёта в том, куда именно. Он снова бросил взгляд на презервативы. Может, она так невозмутима, потому что попросту не знает, для чего их используют? Санса молчала. «Ну же. Не заставляй меня играть в плохого полицейского». — И ты выгораешь Бейлиша. Хуй знает, по… Хер знает, почему. — Его ремарка вызвала у Сансы лёгкую улыбку. — Потому что он ни в чём не виновен. — Да ладно тебе, мисс Клёновый сироп. Я знаю правду. Мне ты можешь не врать. Сандор пристально смотрел на неё, ничуть не сомневаясь в даре своего убеждения. С другой стороны… он ведь — какой-то мудак, ещё и страшенный, с чего бы ей начать ему доверять? Он отвернулся, тяжело выдохнул и пожалел, что не взял с собой бурбону. Да, питьё тут — галимое, зато было бы куда глаза спрятать. Жаль только, что барабан в груди не заглушить. — Слушай, — Сандор тяжёло вздохнул. — Я знаю, что рожей не вышел. Знаю, что не похож на всех этих… Кёртисов Джонсов, и… — Кёртисов?.. — неуверенно переспросила Санса, но тот её словно не слышал, исступленно махнув рукой: — Да, я и говорю, что я… другой, да. Но я знаю, как драться. Я убивал людей, Пташка, этими самыми руками. И я мог бы защитить тебя. — Защитить? — он кивнул, не обращая на её удивление внимания. — Ага. Вытащить тебя отсюда, чтобы больше не надо было мужиков ублажать вроде меня. У меня ничего нет, только кулаки, но у тебя… у тебя тоже ничего нет, кроме мордашки. Мы могли бы поладить, знаешь? — И снова — ничего, кроме звенящей тишины. — Они… начальство моё, евнух этот, они все… он ходит, благоухает фикусами или гибискусами, хрен знает, улыбается из-за углов… я даже не удивлюсь, — Сандор резко наклонился и заглянул под кровать, — если он прячется где-то даже здесь. Сейчас. Если всё слышит и доложит, что… куда я тебя заберу. — Заберёте, — повторила Санса, словно и не веря своему счастью. Она опустила глаза, будто пристыженная, начала перебирать пальцами… он смотрел на неё, но видел уже вовсе не Пегги Липтон; он видел странного, обляпанного ангела в поношенной и убитой странствиями тоге, с глазами, полными гнева к миру, оказавшемуся далеко не райскими кущами. Она была ангелом на грани превращения в дьявола, чёрта; такого же, как он сам, может быть. Вот только его случай был обратным. Сандор родился дьяволом, но сейчас — и он прекрасно отдавал себе в этом отчёт — вёл себя совсем как ангел. Мир — огромная чаша с дерьмом, и дерьмо это переливается через край; плодить его, множить нет никакого смысла. Её нужно спасти, забрать отсюда, позволить ей стать другим человеком. — Что? Знавала ты в мире сук… собак, с женскими гениталиями. — Знавала, — её улыбка стала совсем-совсем искренней. — А вы, значит, собака с мужскими? — С мужскими, — скривился тот; ну точно, ангел во плоти. — Слушаю тебя, и аж блевать хочется, хористочка хренова. Ну чего бы не сказать, чего бы не спустить псину своей речи с цепи, а? Ну скажи мне, пташка, произнеси это слово: хер! — Хер, — повторила та, но как-то тихо, неуверенно, непонимающе; Сандор разозлился, шагнул к ней, неожиданно обрадовавшись тому, что Санса и не подумала отступить назад или опустить голову. От близкого контакта с её глазами, голубыми, невинными, ему вдруг сделалось жарко, и следующие слова он произнёс сбивчиво: — Громче! Скажи это слово громче, скажи… — Он резко перехватил её запястье, поднёс к своему паху. Санса охнула, раскрыла прелестный тёмно-красный рот буквой «о». Эти губы, должно быть, способны не только песни петь. Хочется верить. Его член готово дёрнулся, но сама Санса и не подумала бы сжать его, погладить, наконец, коснуться самостоятельно, и Сандор потянул её на себя, вынуждая это сделать. Ладонь её всё ещё оставалась плоской, но глаза его всё равно закатились — так давно женщина не касалась его напуганно, робко; если сила правда опьяняет, то… — Ну? Что ты чувствуешь? Яблочки, быть может? Или что-нибудь помягче — скажем, персики? — П-п-п-п… п-п-п-п… — её губы задрожали, взгляд опустился на руку, пальцы вдруг сжались, выдавив из Сандора очередной возглас: — ГРОМЧЕ! — Он затвердел, — протараторила она, резко вскинув голову. До чего фатальное решение; она как антилопа, внезапно поднявшая глаза и узнавшая, что из-за кустов за ней наблюдает хищник. Надо отдать ей должное: она не испугалась, не потеряла самообладание… — Вы мне солгали. Я всё-таки вам нравлюсь. Сандор предпочёл бы рассмеяться, отвернуться, уйти, сказать о том, что не всё так просто, и женщина не обязана нравиться, чтобы возбуждать. Но сделать это значило позволить ей разжать пальцы. Потерять шанс на её близость, на возможность прикоснуться к её телу — юному, невинному… невинному ли? Если окажется вдруг, что она его дурачила, он разочаруется… очередная «роковая женщина», нашедшая у него слабое место и вскружившая ему голову, скука. Но ей же всего 18, или сколько там; в 18 можно ли быть роковой? — Я надеялся, обойдёмся без этого, — прохрипел он. Санса нервно улыбнулась — правда, в изгибе её губ Сандору привиделась явная издёвка. — Вы не хотите меня защитить. Вы хотите меня поиметь, и только. Как и все мужчины. Сандор отвернулся, чтобы Пташка не прочла ругательство по его губам. Где же шляется Варис, когда он так нужен? Этот бы ничего не постеснялся, разделся бы прямо там, чтобы продемонстрировать, что не имеет даже физической способности хотеть. Жаль, что организм Сандора его подвёл — но не он же на всю эту полицейскую муть согласился. — Не думаешь, что если бы это было так, то ты бы не сидела сейчас передо мной и не смотрела на меня как на дохлого таракана, восставшего из мёртвых? Скрывать не буду — я свинья та ещё, но тебя я не трону. Ты же зла не совершала, наверное? — Санса молчала. — Секс до свадьбы не считается. Это не зло, это так святые отцы и прочие остолопы хотят отобрать у вас радость — лишив того, чего нет у них самих. Лицо Сансы покраснело как помидор и теперь было едва ли не ярче её волос. Сандор решил было, что ему удалось её смутить, и его это позабавило, как вдруг Санса пробормотала: — Почему вас всех интересует только это? Что в этом такого особенного? Ответить на это можно было многое, в том числе «Знаешь, Пташка, я и сам не очень-то это понимаю». Сандор бы именно так и поступил, но в глаза его бросилось другое. — Выходят, к тебе всё-таки пристают? Хотя ты вроде и певичка и всё такое? И неприкосновенная, и дядя якобы на твоей защите? А может, всё-таки, он и пристаёт? Санса резко подскочила, словно ужаленная, и зашагала к выходу. Сандор перегнул палку и прекрасно понимал это сам, поэтому встал за ней следом. Сейчас она его выгонит и, наверное, правильно сделает. Напомнит про чёрный список и сделает всё, что в её силах, чтобы его туда всенепременно внесли. Воля её, разумеется. Не в его правилах уговаривать птенца, если тот сам не хочет вылезать из клетки. Но если она поумнеет… Если вдруг ей в голову взбредёт, что в этом мире есть адекватные люди, если вспомнит, что у него была возможность её оприходовать, и он ей не воспользовался… — Хочешь от меня избавиться? — спросил он, застыв у порога. Санса, скрестив на груди руки, смотрела на него как обиженный ребёнок. — Ваше время подошло к концу. Мне пора репетировать, — процедила она. Сандор не поверил ни одному её слову, но было приятно, что Пташка не пыталась его обидеть. Он вновь взглянул на столик, на стойку с салфетками, пошарил в карманах… заозирался по сторонам, не обнаружится ли в этом уголке разврата ручки? Должны же они как-то чеки выписывать… должны же их гости где-то отзывы писать, верно? Небось у любого придурка по соседству есть ручка, которой он в скором времени будет расписывать все прелести своей шлюхи… — Ручка есть? — спросил Сандор. — Хочу где-нибудь написать, что ты редкостная размазня. На его удивление, ручка у Сансы нашлась. А вот лицо её, несмотря на оскорбление, даже не дрогнуло. Похвальная реакция — Сандор даже невольно проникся к ней уважением. У цыпочки укокошили родителей, запихнули в вонючий клоповник, прикрытый ярким словечком «бурлеск», перед ней — страшенный бугай, который в любой момент может свалить её на пол и воплотить в жизнь самые страшные её кошмары. А ей хоть бы хны. Стоит, смотрит на него невозмутимая, даже отвращения во взгляде нет. Поперёк воли в воспоминаниях возникли её слова… Вы мне соврали, вам я тоже нравлюсь… Сандор отмахнулся от этих мыслей как от назойливых мух. Какая разница, нравится она ему или нет? Что это вообще такое? Он обошёл Сансу, положил салфетку на столик и завозил по ней ручкой. Салфетка капризничала, поэтому пришлось её прижать — и убедиться, что цифры получились разборчивые. — Вот, — произнёс он и отдал ей салфетку. Санса нерешительно опустила взгляд. Какие у неё ресницы длинные… Тьфу ты, срань Господня! — Позвони по этому номеру и позови Клигана, если что-то пойдёт не так. Скажи кодовую фразу: «Птенчик вырвался из клетки». И я приеду как смогу. Ясно? И зачем он это делает? Напоминает сомнительный акт альтруизма — нечто эдакое, за что хиппи наверняка стали бы его превозносить. Экий он молодец — добро делает, слабым помогает… Но Сандор знал, что дело было не в этом, и что срать он хотел и на добро, и на зло, и на тех, кто думает, что кроме этого в мире нет ничего существенного. Вот только он всё равно не догонял, в чём дело. Может, это его заскучавший член решил в кои-то веки заявить о себе и взять на себя ответственность? Странно, на него это не похоже. Сандор тяжело затопал по этажу, не глядя по сторонам. По пути задел какую-то щебечущую парочку и услышал ругань за своей спиной — здорово, если ему удалось испортить этим двоим вечер. Не одному же ему сегодня киснуть… Санса-то уж вряд ли станет по нему скучать. Скорее наоборот, решит, что раз он ушёл — это своего рода великое избавление. Вечером же она будет петь как ни в чём ни бывало, и даже ни слезинки не пустит по какому-то мудаку с изуродованной мордой. Оказавшись на первом этаже, Сандор бросил взгляд на барную стойку. Хосе, всё такой же вялый, разговаривал уже с другой девчоночкой. Сандору стало тошно. Никто из них не ценит Пташку так, как она этого достойна. Она для них слишком хороша. Как и для него самого. Гром, бурчавший в небе, когда они только входили, разразился полноценным ливнем. Отлично. Значит, все гости заведения, которые сегодня придут послушать, как она поёт, промокнут с головы до пят. Заболеют, быть может, и слягут с пневмонией. Выходит, тогда её песня станет последним, что они услышат при жизни. Не худший способ умереть: он бы себе, пожалуй, иного и не просил. Сандор уверенно ступил под дождь. И зашагал в том направлении, куда ещё сегодня указывал Варис — туда, где разливали отличнейший бурбон.