сексуальный очкарик.

Звонок с урока звенит неожиданно, и Чонгуку приходится быстро отпрянуть от Чимина и покинуть его, всем своим существом выказывая нежелание делать это. Ноги сами не влачатся к парте. К Чиминову месту притягивает магнитом, а под ребрами клокочет что-то непонятное, то самое чувство, о котором школьники стесняются говорить, что взрослые боятся показать, скрывая глубоко в себе, за несколькими замками в сердце. Пак прожигает в спине Чона дыру, истерически водя ладошкой по парте, прям-таки елозя по полированной поверхности красивым розовым пластырем с овечками. Всё тело буквально сгорает, как и внутренний мир Чимина, горит по Чонгуку, по странному непреодолимому желанию узнать его, понять, что творится в его голове. В классе появляются замученные одноклассники, постепенно занимая закрепленные за каждым места. Между недавно связанными глубоким поцелуем прокладывается стена из шума и гама, так бессовестно разорвавшего царившую обстановку. Оба ненавидят звонки, оба ненавидят скопления народа, а особенно — когда этот народ прерывает начатое. Чимин воспроизводит в своем сознании всё произошедшее: нежность губ Чонгука, его запах, как становится удобно укладывать голову на его плечо и прижиматься к сильной накачанной груди, какой Чон красивый по-настоящему, весь тот сон. Староста изо всех сил рвался за видением, в бессознательном состоянии вытягивая губы в воздухе, хватаясь руками за края парты и проелозивая на стуле вперед, пытаясь проникнуться всем тем напряжением, что витает у него в голове. — Пак Чимин!!! — взвизгивает кто-то поблизости, из-за чего Пак чуть ли не подпрыгивает на месте, неожиданно прикусывая язык и от боли хватаясь за преступный рот, прикрывая его рукой и украдкой оглядываясь на вперившего в него свой взгляд Чонгука. Всю идиллию, сотворенную, как оказалось, опошленным мозгом Чимина, прервала одноклассница, подлая одноклассница, сейчас смотрящая на впервые показавшегося беззащитным (без трехсантиметровой заслонки окуляров) привлекательного старосту. У Чона уши превращаются в пылающие локаторы, а руки так и порываются сломать эту чертову деревянную парту перед ним к чертям, когда заигрывающие щебетания обступивших кругом Чимина одноклассниц наподобие «Ты, оказывается, такой красивый», «Я тебя и не узнала сначала!», «Может быть, ты забудешь об очках?», «Интересно, а у тебя тело такое же идеальное, как и лицо? Признавайся, ты ведь тоже его прячешь за мешковатыми костюмами» начинают разноситься по классу, вместе с этим пронося взрывы в голове Чонгука, который первый заметил Чимина, втюрился в него по уши и — самое что ни на есть главное — поцеловал этого великолепного парня, а, значит, застолбил, пометил и присвоил себе. Пак Чимин смущается, улыбается криво и взлохмачивает объемистую копну волос, судорожно водя глазами по окружившим его девочкам, пытаясь быть вежливым и ответить хотя бы одной, даже если это было и не совсем уместным для него, его внутреннего состояния. Всегда хотелось быть бэд боем, настоящим асом в разрушениях и отвержении людей, он не желал быть грушей для битья, очередной пустышкой, на которую покупаются из-за внешности, как это и бывает в большинстве случаев. И, возможно, это и было одной из причин его «маскировок», сокрытия своего личика за огромными стеклами и потрепанной одеждой не своего размера, спокойным на первый взгляд характером. И действительно, он мог бы помахать ручкой всем этим цыпочкам, которым только и важно, что привлекательное личико да накачанное тело, сказать: «а не пойти ли бы вам к черту», но в конечном итоге этот парень начинает думать о последствиях, что с этим проявлением скверного характера он не сможет закончить школу нормально, хоть это и было в приоритете. Приходится улыбаться, быть куклой и надеяться, что уже завтра все забудут о нём, даже тот самый Чон Чонгук, который за столь короткое время сумел взбудоражить чувства непоколебимого старосты. А тем временем в класс заходит учитель, сопровождая с собой волну успокоения постепенно идущего на спад хаоса перемены, вынуждая учеников занять свои места и начать готовиться к предстоящему уроку. Математика никак не идёт, Чимин пытается уследить за ходом мыслей преподавателя, но всё, что у него получается делать, это бездумно списывать с доски, спиной ощущая на себе прожигающий взгляд Чонгука, который всем своим видом показывает, что и не собирается мыслями присутствовать на этом уроке, а только и смотрит на Пака, скукожившегося всем телом над своей партой, схватившего карандаш в руке и что-то с усердием вычерчивающего в тетради. Чон мечтает о том, что сможет прикоснуться к настоящей личности Минни, раскрыть его и собрать по крупицам, ведь он целиком и полностью уверен, что Чим прекрасен внутри. Как бы он ни отталкивал от себя людей, всё равно найдется тот, кто окажется втянут в него будто жидкость, разливающаяся в стакан. У Чонгука нет другого выхода, он уже очарован, он хочет ежедневно сидеть рядом с Чимином, зубрящим сложные предметы, гладить его по спине, а иногда целовать в шею, снимая напряжение, когда глаза за стеклянными окулярами всё сильнее слипались. Пак бы клевал носом, рассыпаясь над учебниками, а до окрыленности влюблённый Чон, со слезящимися глазами и несильной дрожью в руках, укладывал бы свою голову на соседние учебники, не боясь, что в последствии на щеках останутся следы книжного графита. Он бы поправлял челку старшего и не верил происходящему, тому, что Чимин вот так близко: стоит протянуть палец — и он уже может дотронуться до его пухлых, блестящих от частого облизывания губ. В таких мыслях проходит весь урок, последнее по расписанию занятие. Одноклассницы уже было снова обступают Пак Чимина кругом, но тот чудесным образом успевает протиснуться сквозь столпившихся, скрываясь из вида как девочек, так и Чонгука. Младший надеется нагнать его, быстро собирает вещи в рюкзак и стремглав бросается к выходу из школы, будучи уверенным, что староста уже на пути домой. Чимин горбится и опускает голову, опасаясь ненароком быть кем-нибудь замеченным, даже и не подозревая, что за ним уже следует Чон. Тот расплывается в улыбке, уже получая положительные эмоции от старосты, зная, что если он сблизится с ним, то Пак осчастливит его на всю оставшуюся жизнь. Эти эмоции, постоянно меняющиеся, противоречащие друг другу черты характера в придачу к на самом-то деле идеальной внешности будят в Чонгуке что-то теплое, ещё пока что не слишком понятное ему самому. Чимин будет с ним, и это уже ничем не изменить. Даже Минни здесь не в силах, потому что что бы он ни делал, всё это только было бы причиной для увеличения испытываемых Чонгуком чувств. — Чимин! Внезапная дрожь по телу и застывание на месте подобно вкопанному. Всё слишком знакомо, а голос проницательный, и как-то совсем нет желания от этого убегать. Чонгук настолько близко подходит, что соприкасается челкой с волосами Пака; он нависает над старшим и млеет от вида вздрагивающего из-за него тела. Чимин чуть ли не выпускает из рук перевешенный через плечо рюкзак, нервничая из-за невозможности отрывания взгляда от его… одноклассника. Такая близость для старосты чересчур интимна, запредельна и преступна, что так и подмывает сократить эти жалкие десять сантиметров до минимума. — Чон… Чонгук, ты что-то хотел? «Тебя»… — Да, хотел, дай мне свой телефон, — он достает свой смартфон, надеясь, что заполучит эти заветные цифры, продиктованные Чимином, а впоследствии, возможно, напишет несколько десятков сотен смс, скитаясь в своих песчаных барханах любви и теплоты. — Телефон? — В глазах Минни плещется разочарование, что не поддается никаким объяснениям Чонгука, а старший уже подумывает, что вовсе сошел с ума и пора бы спрыгнуть с крыши и не встречаться с галлюцинациями. Пак нащупывает у себя в карманах брюк средство связи и беспрекословно протягивает его Чону, который быстро звонит с чиминовского телефона себе и сохраняет его номер, в конечном итоге поглаживая ладонь Пака при возвращении его гаджета и соприкасаясь с его лбом своим. Чонгук запредельно счастлив и всеми силами хочет передать это Чимину, чтобы он не расстраивался, чтобы вновь улыбнулся и затрепетал от преступной близости с младшим. — Мне надо идти, у меня уроки… — Пак не в силах оторваться от Чона, поэтому и произносит это на выдохе, надеясь, что хотя бы тот отойдет и бросит это дело, но ничего не происходит, они всё так же стоят на одном месте, разделяя этот момент на двоих, сливая энергетики друг друга и… влюбляясь (?) сильнее. — Всё равно не отпущу, разве ты готов променять сон на учебу? — выходит хрипло и как-то несдержанно, с внезапным захватом руки Пака и поглаживанием внутренней стороны ладони большим пальцем. — А? Что? — Чимин впервые отводит голову ото лба младшего, заглядывая в его глаза в надежде увидеть в них разъяснения. — Ты согласился пойти ко мне, у меня тишина и никого нет, я уверен, что ты не высыпаешься, потому что постоянно готовишься к урокам, но так нельзя… Чимин, нельзя… — Чон просовывает руку под локтем Пака, что согнут из-за необходимости поддерживать рюкзак, и прислоняется щекой к плечу старосты, склоняясь над ним ещё сильнее и выдыхая прямо в шею. — Чонгук… Я же знаю тебя всего ничего, как так можно? — Зато я знаю тебя очень долго, просто пошли со мной. — Чимин ощущает, как поддается на уговоры каждая клеточка его тела, а сам он уже тянется за Чоном и его рукой, что крепко обхватывает кисть старшего. Пак не знает, к чему это приведет, но всецело доверяет этому парню, который захватил сознание за нещадное время. Душа поет, и хочется смеяться каждый раз, когда ноги заплетаются по пути и действительно слипающиеся глаза перестают видеть, но Чонгук рядом и настойчиво дергает за руку.

***

Дом Чон Чонгука небогатый, но опрятный и ухоженный. Родителей, как он и предупреждал, не было, они работали в дневное время. Мама Чона — красивая и стройная женщина, всецело отдающаяся своей профессии доктора в ближайшей больнице, а отец — статный и честный работник полиции: парень рассказывает всё это с горящими любовью и лаской глазами, обводя взглядом семейные фотографии, которыми были усеяны стены каждой комнаты. Пак Чимин лишь в восхищении рассматривает всё, украдкой акцентируя своё внимание на самом рассказчике. Чонгук казался ангелом на фоне выглядывающего в окне солнца, его яркой улыбки и голоса, сквозившего теплотой. Тиканье часов, прерывающее словно музыку льющиеся комплименты и похвалу от любящего сына. Судорожный стук и трепет сердца напротив. Чимин влюбляется уже только при виде такого чувствительного и эмоционального Чона. — Чонгук, — парень прерывает речь младшего, переминаясь с ноги на ногу и тихонько опуская свой портфель на пол, ставя его на карамельного цвета ковер. — Насчет сна, ты это серьёзно? Ты действительно меня привел, чтобы я просто поспал у тебя? — У меня несколько причин, но я в любом случае буду только рад разделить с тобой свою кровать. — При этом рука парня по-хозяйски ложится на талию Чимина, который в свою очередь нехарактерно для себя взвизгивает и отлетает на несколько шагов с громким «Чон Чонгук!» будто ошпаренный. — Прости-прости, я пошутил, но разве ты мне не дашь тоже прилечь на мою же кровать? Пак в ответ лишь кривит улыбку и отнекивается, опуская взгляд и нещадно краснея. Он, похоже, заболевает, заболевает синдромом смущения рядом с Чон Чонгуком, и Чимин уверен, что младший делает это специально. Ну нельзя же так, в конце-то концов! Далее у Минни отбирают его огромный пиджак, и без того слетающий с плеч, и рюкзак с учебниками, дабы пресечь любую попытку мозговой деятельности. Чон выуживает из кармана пиджака Пака его телефон и протягивает его старшему с кратким указанием позвонить родителям и предупредить, что задержится у друга. Чимин усмехается на последнее замечание, будучи стопроцентно уверенным в том, что уж кто-кто, а Чонгук ему не друг. Комната Чона находилась на втором этаже, как и спальня его родителей. Весь дом парня, мебель и другие атрибуты интерьера выполнены в одной цветовой гамме: переходе от бежевого, молочного шоколада к карамельному цвету. Но всё это кардинально отличалось от внутреннего содержания комнаты Чонгука: стены в ней были окрашены небесно-голубым цветом, соответствуя мечтательному хозяину. Наполнена она была мебелью чёрного и белого цветов, что умело содержалось в неком балансе — не было перевеса в отдельный оттенок, будто то место, где он проводил большую часть своего дня, было олицетворением равновесия и покоя. — Хочешь, я могу дать тебе свою футболку? — Чимин со страхом озирается вокруг, несуразно мямля и собирая слова по крупицам. — Не беспокойся, я выйду, мне бы душ принять, а ты как раз переоденешься и, возможно, уже привыкнешь к моей обстановке. У тебя действительно недосып из-за этой учебы. Паку отдают большую черную футболку и домашние шорты, так, на всякий случай, не в школьных же штанах лезть под одеяло. Чон захватывает свой комплект одежды и покидает комнату на неопределенное время, закрываясь в ванной комнате и срочно остужая горящие щеки холодной водой, ведь в какой-то паре метров Пак Чимин оголяет свои плечи, надевая его одежду, носящую именно его, Чонгука, запах. У Пака будто всё тело жжет, когда он находится в эпицентре обитания сексуального Чона, где он живет, делает уроки, спит, да даже дышит! В воздухе витает запах Чонгука, его одеколон, а каждый миллиметр в комнате — это то, что можно назвать крупицами души, внутренностей парня, ведь его комната — это и есть собрание его мыслей, то место, где комфортно только ему одному. Но почему же Чимину так удобно здесь? Он вешает свою форму на уже словно для него стоящий рядом с кроватью стул, отгибает уголок одеяла, боясь нарушить атмосферу царства Гука, и просовывает свои ноги сквозь отглаженные одеяла, млея от мягкости ложа. Тело пульсирует от собирающегося в нем напряжения, что сразу же рассеивается по нервным окончаниям пальчиков ног и рук, которыми Пак без стеснения водит приятной поверхности простыни. Эта кровать будто создана для него, а приятный запах Чона, исходящий от обеих подушек (словно хозяин комнаты так и не определился, на какой части кровати ему спать), вынуждает терять голову и прикрывать глаза, вместе с тем тихо скуля с громким «О боже». Пак не был к такому готов, он даже и не думал, что его жизнь может повернуться таким образом, что он в одночасье отправится спать в доме одноклассника, который счел его мешки под глазами слишком большими. Минни действительно уже давно был необходим здоровый и крепкий сон, и почему он должен был отказываться, если парень приятной наружности, не какой-нибудь маньяк из подворотни, а тот, с кем они проучились в одном классе несколько лет, сам предложил к нему пойти? Он не замечает, как проваливается в сон, всё так же сжимая руками белые простыни и громко вдыхая приятный запах, а Чонгук, через какое-то время вернувшийся из ванны, обнаруживает его крепко спящим, прекрасным, без различных масок, беззащитным и настоящим. Тело само собой тянется уложиться на противоположную сторону кровати, вперивая взгляд в аккуратные черты лица, что раньше не замечал никто. Пак хмурится во сне и изредка чмокает, перекатывает слюну во сне и кривит губки, подрагивая ресничками и с какой-то игривостью утыкаясь в подушку Чона. У младшего в голове ураган, и он не может сдержаться, пододвигаясь чуть ближе к такому теплому Минни. Вдруг старший издает хрип, вытягивая руки вперед, обхватывая Чонгука и закидывая на него одно бедро. — Я только из душа, осторожно, я холодный. — Чонгук осторожно упирается руками в грудь Пака, но тот лишь хмыкает, прижимаясь сильнее. — То ли кровать твоя теплая, то ли ты такой горячий, но мне ни капли не холодно, — тихо признается Чимин, будто боится сказать что-то не то, за что младший может осудить или подумать что-то не то, но тому уже всё равно. Чон рассыпается в обжигающих объятиях, расслабляя своё тело и окольцовывая сильными руками талию Пака, четко ощущая на самом деле существующую мощь его тела, мышцы и упругую кожу под тонкой черной футболкой. Они засыпают вместе, без сожалений, с зарождающимися чувствами в груди и уже плещущимися через край желаниями. У Чимина — тяга к становлению красивым, привлекательным, а самое главное — желанным в глазах Чонгука. У Чона — стать с Минни единым целым, быть к нему как можно ближе и ежесекундно сжимать в своих объятиях до дрожи в теле. Они тянутся друг к другу со скоростью света, и, кажется, уже ничто этому не помеха.