Проклятье Истинного Noblesse-1

POV Бывший Лорд

      Слышу три выстрела, слабый запах выпущенных пуль дразнит нос, и я прихожу в себя от неожиданно-грубого падения на пол, издаю стон, собирая расфокусированные глаза в кучку, переворачиваюсь на живот с бока, в голове вакуум от которого никуда не деться, и встаю на четвереньки.       До меня быстро доходит, что с Франкенштейном что-то неладно. Он падает следом за мной на колени, его внутренняя сила взбешенными сгустками прорывается сквозь кожу, а сам Виктор уподобляется дикому зверю, случайно попавшему в капкан и опьяненному ужасающей болью, замутняющей разум. Ощетинившись, покрывшись туманной темной рябью, которая грозилась выйти из-под контроля, оскалившись пастью с акульими лезвиями, он утробно зарычал и, выпустив сиреневые острые смертоносные когти, пронзил свою собственную грудную клетку. Кровь брызнула из ран гранатовым дождем, видимо Франкенштейн задел сосуды, если не хуже, и быстро орошила мое удивленное лицо, лакированные ботинки и брюки Кромвеля.       Я слизываю горячие капли кончиком языка с верхней губы, вкусненько, спору нет, но после круассанов — фи, моргаю, вздрагиваю от того, что по ушам бьет полу-вой полу-крик — нечеловеческий, пробирающий до костей. Франкенштейн пытается выковырять пули, но делает только хуже — когти случайно проходят сквозь израненные легкие и выходят с другой стороны. Виктор дрожит, глаза застилает чернотой, ничего не видящей, голодной, пустой, затягивающей. Он резко вытягивает руку, непонимающе смотрит на свои окровавленные пальцы и, решив что-то для себя, повторно погружает их в тело, царапая оголенные ребра. Его дыхание, нет, уже хрип, почти предсмертный, страшный… сковывающий. Но не для меня. И не для него. Он не остановится, пока не достигнет цели. А его цель — выжить.       Одних пуль слишком мало, чтобы Франкенштейн покинул свое место рядом с Рейзелом. И, боюсь, даже когда он попадет в Ад, в чем не сомневаюсь, есть огромнейшая вероятность его возвращения оттуда целехоньким, невредимым, и еще более злобным троллем, коим он является в настоящее время. А чтобы он и дальше радовал меня своими шутками-прибаутками, придется чуть замарать свои белы рученьки. Жаль, конечно, Кромвель мог бы подтолкнуть Виктора к разгадке. Ну, и черт с ним! Сами справимся.       Более-менее не качаясь, как трава на ветру, мягко дотрагиваюсь своей силой до обезумевшего Франкенштейна, он замирает, лишь на пару секунд, поистине демонические глаза без белков расширяются, и мне этого достаточно. Я подаюсь вперед, немного наклоняюсь к его уху и шепчу всего два слова, необходимых как воздух, без которых темное копье его поглотит, ведь слабый хозяин — уже не хозяин, так, жертва.       Когда он опускает свои щиты, я, без зазрений совести, коей у меня отродясь не было, лишаю Франкенштейна возможности двигаться, которая на данный момент приравнивается к саморасчлененке, и, немного погодя, встав в полный рост, чем удивил Кромвеля, тут же наставившего на меня оружие, полностью вырубаю Виктора убойной дозой сна. Пусть маленько поспит, а папочка все сделает. В лучшем виде.       Хочу было быстро покончить с этим спектаклем, но, у самого, вот невезуха, тоже глаза слипаются. Из-за этого стою, не делаю резких движений, иначе паду храпящим мешком с картошкой и наступит картина маслом «Приплыли». Отвратительный яд, самый невкусный чай в моей жизни… покупка в ларьке шаурмы, эх, сколько можно наступать на одни и те же грабли? Неужели так сложно не тянуть в рот всякую гадость предложенную из чужих рук? Хорошо еще, Франкенштейн об этом не знает, иначе не избежать мне позора на ближайшие сто годков.       — Та-ак, так, — презрительно смотрю сверху вниз на Кромвеля, который жмет на курок, целясь мне прямо в сердце. Мало ему Франкенштейна продырявить, так за меня взялся, козлина бородатая…       «Вот зараза эдакая, зачем дрему мою гонишь?» — я, раздразнивая противника, ухожу из-под удара в последнюю секунду, но, увы, человеческий глаз не способен оценить столь изящный ход.       Кромвель уверен, что попал, однако, я, как ни в чем не бывало, стою на месте, не сдвинувшись ни на миллиметр и ухмыляюсь. Мне почти жалко его. Загвоздка в том, что почти. А танцующие джигу-дрыгу жирафы в кимоно на заднем плане дают знать, что яд никуда не делся, а распространился дальше по телу. Или это понятно по пестрому красно-шапочковому дятлу, стучащему клювиком по темечку Кромвеля и зелененькому веселому червячку, курящему сибирский валенок? Главное, ни в коем случае не опускать глаза туда, где отдыхает Виктор, а то мало ли в каком амплуа я его увижу. Мое сердце такого ужаса не выдержит, и я склею ласты.       — Доктор Кромвель, — произношу я, не теряя зрительного контакта и не поддаваясь на «разумные» уговоры двух чертей, усевшихся по оба моих плеча. — Опустите оружие, и я… — плавным движением ладони смазываю со своего лица красные капли, отряхиваю руку, не желая быть испачканным кровью друга, заодно смахиваю чересчур огромную божью коровку с арфой в миниатюрных лапках. — Так уж и быть, отпущу вас на все четыре стороны, — мой голос спокоен, в отличие от состояния души.       Под моими ногами лежит тот, кого, в моем понимании, не так уж просто уложить на лопатки. Нацепивший маску придворного шута безжалостный воин, познавший в совершенстве вкус боли, пыток и смерти, дикий хищник, рожденный далеко не природой, а вопиющими оскверняющими душу поступками таких же людей и, как не прискорбно, моего народа… Смертный, возложивший на себя корону бессмертия, пропитанную чужими жизнями и грехами.       Я давно признал, Франкенштейн — далеко не так прост. Ему под силу свернуть горы, поменять небо с землей местами, устроить переворот на Небесах, обойтись скромным переполохом, плавно переходящим в вакханалию в Подземном мире, и растормошить земной тихий мирок. Но Франкенштейн по определенным причинам не идет на поводу у своих бескрайних возможностей, предпочитая жить как все, как обычные люди… и всего лишь хочет и дальше служить своему Мастеру, слушаясь того беспрекословно.       И все же ему нужна помощь. Таким, как Виктор, сильным, гордым, невозможным тоже иногда приходится перешагнуть через свои убеждения и попросить. Чего, естественно, он никогда не сделает. А зная его, как облупленного, можно сказать, меня он попросит в самый крайний момент. Или вообще проигнорирует. Скорей, второе.       — Рагнарёк, вы — не человек? — спросил с нездоровым блеском в глазах Кромвель, держа меня на мушке. Я же пристально следил за состоянием Виктора, поддерживая его жизненные силы в узде. — Я прав?       Я удостоил доктора холодным взглядом и молчанием. Что же затронуло меня больше всего? Что Франкенштейн стал мне, Лорду, когда-то давно равным во многих аспектах? Нет. И уж подавно ни то, с какой легкостью он способен выкручиваться из разных передряг, которых за его долгую жизнь ой, как много было. Пожалуй, правдивым ответом станет лишь одно: Франкенштейн — человек слова. Он обещал вытащить меня и ломанулся спасать, несмотря на нашу «вражду», а мог бы сделать вид, что я до сих пор гнию в пыльном склепе. Никто и не узнал бы о триллионном «скелете» в его шкафу. Так что мне нравится в нем не только его скверный характер, это я готов признать.       Поэтому, когда какой-то человечишка взял и попортил моего, не побоюсь этого слова, собрата, пульками, на душе заскреблись кошки. В моем же случае — тигры.       Кромвель наконец-то заметил, как в воздухе запахло жаренным и неосознанно, интуитивно отступил назад, к двери. Я перешагнул Франкенштейна, и наступал на Кромвеля, с каждым шагом распуская силу, словно крылья, и мне льстило, как мужчина все больше осознавал, кто здесь главный.       «Не понял», — не дойдя до Кромвеля полтора метра, я остановился, потому что за мою штанину потянули, закашлялись и выдали, уцепившись клешней чуть выше щиколотки:       — Оставь… я сам.       Я закатил глаза, хмыкнув, будто разочарованно, отошел вбок, позволяя Виктору во всей своей красе распрямиться, и мельком глянул на Кромвеля, прибывающего в шоке, так как Франкенштейн, оказывается, жив и, о сюрприз, злющий аки фурия.       Я внимательно следил, чтобы Франкенштейн не упал, но этого было не нужно. Он не думал принимать горизонтальное положение, наоборот, распрямил плечи, выпятил грудь, уже начинающую потихоньку затягиваться благодаря моей силе, сплюнул кровавый сгусток на пол, сдул с глаз золотистую прядь, правой рукой поправил чудом уцелевший черный галстук, болтающийся на шее, но, видимо поняв, что от него толку никакого, ибо рубашка — сплошные лохмотья, и годится только на тряпки, сдернул ненужную часть гардероба и кинул в меня. Я ловко словил вещицу, слушая его шипящий змеиный голос:       — Это подарок Мастера. Смотри, не потеряй.       — Слушаюсь, господин, — шутливо поклоняюсь и отпускаю цепи, сдерживающие Франкенштейна внутри силового кокона, подпитывающего его. Он чувствует это, и я ощущаю исходящий от него благодарственный посыл.       — А теперь разберемся с вами, уважаемый похититель, — Франкенштейн «миленько» улыбнулся, вокруг него вспыхнула зловещая аура. Мне осталось лишь прислониться к стене и наблюдать, как Виктор буквально придавливает исходящей мощью зазнавшегося человека к грязному бетонному полу, наслаждается этим моментом и искажается, превращаясь в нечто…

POV Франкенштейн

      Как же чешутся руки, удавить Кромвеля прямо сейчас! Вот почему ему не терпелось испортить все мои планы на сегодняшний день?! Как он узнал, что именно на это утро у меня запланирован важный поход в магазин за чаем и продуктами для приготовления наивкуснейшего рамена? И все насмарку! Я не успеваю ни-ку-да! Скормить бы Кромвеля копью, глядишь, не подавится.       А маразматик эпохи динозавров тоже хорош: угораздило же попасться в глупейшую ловушку времен и народов! Как, в здравом уме и памяти, можно пойти с неизвестно кем и неизвестно в какую глушь? Я понимаю еще, когда ты вылез из спячки и ни в дуб ногой, но не до такой же степени! Или приключений на свои старые чресла искать вздумал? Так я ему в следующий раз устрою пикник на природе. Специально выберусь в леса Амазонки, кину маразматика там посреди живописных лиан, всеядных рептилий, цветов и насекомых — пусть хоть от радости свихнется! Я не для того его из загробной жизни вытащил, чтоб он попадал во всякого рода опасные ситуации.       Злость во мне кипит, льется через край. Разум все так же замутнен — последствие не удаленных мерзких живых пуль. Каждая моя клетка бьется в истерике, вопит об опасном «лазутчике», проникшем в организм и незамедлительно перестраивающем все под себя. Еще пара часов и я стану рабом или трупом. По мне, так одинаково плохо. Настроение упало ниже некуда, а гнев хоть помогает держать себя в руках.       Я держусь на ногах, склонился над Кромвелем, упрямцем, не желающим воспринять мое превосходство и, протянув руку, вздергиваю мужчину вверх, сомкнув на его шее пальцы. Разберусь с ним в первую очередь, затем выбью всю дурь из клуши благородной.       — Постой… — кривит побелевшие губы Кромвель, лицо краснеет, ведь моя хватка становится сильней. Он не может пошевелить и ногой без моего на то разрешения. Чтобы пули высосали меня и силу без остатка, времени прошло недостаточно. Поэтому я могу позволить себе сломать недостаточно прочные позвонки мужчины и услышать ласкающий слух хруст.       — Скажи, зачем мне оставлять тебя в живых? — спрашиваю, медленно осознавая, что влипнувший по самое не балуйся ноблесс опять взялся за свое: начал ненавязчиво подпитывать меня силой. Можно подумать, самому ее ни мало. Наркотик не выветрился. Зрачок скачет туда-сюда, то расширяясь то сужаясь, а на губах — шальная улыбка. С такой улыбочкой только народ пугать…       — Стой, — встревает он, отлипает от стены, в один прыжок оказывается около меня, хитро лыбится, и я слышу в голове его голос. — «Оставь хоть для того, чтобы в дальнейшем было чем заняться», — его движение легко пропустить, но я вижу, как он, нащупав в моем кармане брюк шприц, вкалывает препарат Кромвелю чуть выше моих пальцев. — «Отпусти»       Я послушно разжимаю хватку, Кромвель оседает по стеночке, закрывает непонимающие испуганные глаза, и я отступаю до тех пор, пока сегодняшний мой ангел-хранитель не останавливает меня, крепко фиксируя плечи, встав со спины.       Он аккуратно притрагивается ладонью к напряженным мышцам поверх рваных ран, холод, смешанный с теплом переплетается и буквально сшивает, стягивает, заживляет ткани, кости и кожу. — «Ты ж от скуки опять на потолок полезешь…» — пальцами прошелся по особо поврежденным ребрам, чувствую, зашевелилась одна из пуль, доставляя пульсирующую боль, я скреплю зубами. — «Потащишься в Лукедонию, воскресишь еще какое-нибудь старье, а мне — разгребай. Не такую пенсию я планировал»       «Что я слышу? Неужели ты хотел вечность провести бревно бревном?» — отвлекаюсь от новой волны боли, яркой белой вспышкой ослепившей глаза. Ноги не держат, тело отказывает, но предыдущий Лорд вновь не дает мне познакомиться повторно с землей, силой удерживая на месте.       Пуля сопротивляется, цепляется щупальцами-иголками за изувеченные внутренности, разрывая их, вызывая внутреннее кровотечение, и я вынужден задержать дыхание. Это не помогает, соленый поток поднимается по горлу, из уголка рта быстро течет красная ниточка, меня пробивает на кашель, но Лорд не останавливается, тянет пулю, второй рукой стараясь удержать мою тушу практически на весу.       — Расслабься… — шепчет он, перескакивая на устное общение. — Еще чуть-чуть, — сила, равномерными толчками, избавляется от пули, я вздрагиваю всем телом, когда кожу обжигает с внутренней стороны и раскаленная пуля выпадает ему прямо на ладонь. — Все, вольно, солдат.       Слышу, как он устало улыбается, и забываюсь в его теплых исцеляющих объятиях, но в следующую секунду меня парализует. Вторая пуля, насмехаясь, добралась до сердца, в глазах мутнеет…       «Хе-хе, а я говорил, не надейся избежать проклятья», — торжествует Темное копье, а я теряюсь между явью и смерти подобному сну. — «Ты — мой!»       Вдруг становится холодно и я выскальзываю из реальности.

POV Бывший Лорд

      — Хватит притворяться, — я устало вытер пот со лба рукой, немного постоял, полюбовался слепящим в глаза солнцем, и, не услышав от Франкенштейна ни единого звука, продолжил тащить его на своей спине. — И чем я заслужил такой геморрой? Виктор, оно того стоило? Ну, словил ты пули, а дальше что? — говорю сам с собой, дожидаясь непонятно чего. — Право слово, не всесилен же… — крякнул, споткнувшись о булыжник на пути, но вовремя перенес весь вес с одной ноги на другую. — Зазнался, как мальчишка, забыл основы боя… Нельзя недооценивать противника. Вот нельзя — и все тут! — сложно идти через лес, полный опасностями, одному. А когда на тебе ноша, плюс бодренькие глюки, мельтешащие перед лицом — вообще капут.       — Льзя, — хрипло протянул Франкенштейн над ухом и я хмыкнул. Пришел в себя, значит, ленивый обормот? А раньше сказать, метров восемьсот назад, нельзя было?       — Молчи уж, сопляк, — произношу предельно ласково, слыша тяжелое сопение. — Береги силы. Нечего изображать из себя непобедимого. Ты потерял много крови и…       — Потерял свое достоинство.       — Не смеши меня, Виктор! — шагаю по тропке, вокруг высокие кроны деревьев, где-то позади орет сигнализация, наверное кто-то из оставшихся в сознании подопытных ее врубил. — Твоему достоинству, как и самооценке ничего не грозит. Кромвель, вон, с большим рвением подтвердит мои слова.       «Тяжелый ты дылда, Франкенштейн, теперь еще и дышишь в шею, кашляешь кровью, обязательно первым делом, как только попаду в гостиницу, смою с себя все микробы и бактерии»       — Ты, кстати, идти сможешь самостоятельно или я таксистом нанялся за бесплатно? — устал, как собака. Все, больше не могу. Если он сейчас заикнется о продолжении поездки на моей многострадальной спинке — скину в ближайшие кусты! Поваляется сутки-двое, и сам домой как миленький прибежит.       — Ты мне должен. Нечего стрелки переводить, — я останавливаюсь, Франкенштейн, кряхтя, перестает за меня держаться руками и ногами, и встает на землю. — Причем два раза. Плату за «тот» случай, я все еще не взыскал.       Я, не веря своим ушам, оборачиваюсь к нему лицом, секунды хватает рассмотреть его блеклый видок с отечной синевой под неизменно яркими глазами, запекшейся кровью на серых губах. Мое сердце больно сжимается от прошлых воспоминаний, сокрытых глубоко внутри, спрятанных за семи замками, о которых никому нельзя знать. И Виктор специально бьет по живому. Отворачиваюсь, как только он меняется в лице, поняв, что ляпнул лишнее, приоткрывает рот, желая исправиться.       Франкенштейн что-то бормочет, пытаясь догнать меня, ведь я быстрей, а он ранен. Я не слушаю и не слышу. Просто передвигаю ноги вперед, перевариваю горький привкус предательства и грущу. Грущу о том, что вновь жив и чувствую.       «Я умер, унес секрет в могилу… Так почему ты колыхнул мои воспоминания? Ты же знаешь, чего мне стоило забыть все это… и сколько жизней унесла эта тайна»