Проклятье Истинного Noblesse-1

POV Рагнарёк

      Я обошел колючий куст по дуге, чуть не завалившись на бок, прищурился от солнца, мельком проскальзывающего между кронами высоких деревьев, безэмоционально вытащил толстую занозу из пальца, угодившую во время падения с крутого обрыва прямо в присыпанное листьями, палками и другим мусором, подсохшее болото, когда за мной и Франкенштейном погналась «дружина» Кромвелевских лабораторных крыс, съехавших крышей, и успешно преодолел парочку метров до раскидистого дуба. Тенек… как же хорошо.       Виктор падает рядом, в десятке сантиметров от меня, закрывает слезящиеся красноватые глаза, делает вдох, содрогается всем телом, выгибается дугой, сильно приложившись макушкой о ствол дерева, и рвет кровью.       Я отвожу взгляд и только слушаю. Слушаю его прерывистое дыхание, хрипящие клокочущие гортанные звуки, сокрушенный рык… и тяжелые удары кулаком о землю.       Франкенштейн никогда не показывает на людях своих душевных переживаний и терзаний, а сопутствующую им боль, кудеснически скрывает сарказмом, острыми словечками, хитрыми взглядами и многим чем еще. Но сейчас он предстоит в совсем ином свете. Его твердая оболочка дала трещину, сквозь которую выходит внутренняя тьма. Он теряет над собой контроль, и вот я буквально отскакиваю от его когтей, впившихся в землю голодным коршуном. Я скорей удивленно, чем опасливо смотрю как его исказившееся осунувшееся лицо с глазами загнанного зверя, непонимающе озирается, тянет руку с когтями обратно, сдирая полосу земли смешанной с травой, и вновь давится кашлем.       Я расслабляюсь, наблюдая за Франкенштейном, который втянул когти, более осмысленным взглядом из-под растрепавшихся прядей волос осмотрелся, нашел меня, полулежащего в нелепейшей позе буквой Ж и притих, закрыв глаза.       Подползаю на четвереньках обратно, вытираю со лба капельки пота и обдумываю план действий. В данный момент план легок до неприличия: не помереть от жажды, здоровенных слепней (откуда, мать их, они взялись?) и от зубов всякой ползающе-бегающей дряни, облюбовавшей остров.       А что я, собственно, хотел? Силу всю вылил на лечение задохлика Виктора, так что драться с упырями голыми руками — нетушки, не на того напали. Сейчас любой среднестатистический человек сильней меня и Франкенштейна вместе взятых. Так что против монстров — шансов нет. Как и против кровопийц всяких.       Отдохнув с пару минут, отлипаю неуклюже от коры, ощущаю, как на спине, под одеждой, отпечатываются рельефные углубления и трещинки от дерева. Неприятно немного и чешется все от пота. Такое впечатление, что муравьи принялись отплясывать на моем теле чечетку. Делаю несколько шагов, снова перед глазами один и тот же пейзаж. Зеленая зелень… Меня скоро тошнить будет от этого цвета.       — Да ладно тебе дуться, — Франкенштейн хромает за мной уже битых десять минут, не отстает, кряхтит и свистит сквозь зубы, иногда выхаркивая сгустки крови, то и дело перекрывающие ему кислород и ругается на вшивого докторишку. — Подумаешь, припомнил… — слышу, как он остановился, прокашлялся с хлюпающим где-то в груди отвратительным звуком, отдышался и продолжил гнуть свою линию. — Ты еще за восьмисотлетний пикник под дождем из меня душу вытряси, горемыка, — я хмыкаю на его заявление. — Ну да, с кем не бывает погоду не знать? Не было тогда прогнозистов чертовых. Не откуда узнать о ливне, случайно обернувшегося потопом, — он снова поглотил пару слов в хаотичном жутковатом мокром кашле. — И вообще, кто мне прическу испортил, от скуки молнию мечом ловя? Чуть ни сжег гриву под горелую кочерыжку! — он не видит, как я улыбаюсь, сдерживая смех. — Чего молчишь? Я так целый день могу. А как насчет…       Я закатил глаза, сконцентрировался на собственных мыслях, лишь бы Викторов голос не слышать, подавил новую улыбку, так порывающуюся испортить мой образ обиженного, и руками отодвигая назойливые ветки в стороны, норовящие влезть в рот и выколоть глаза, продвигаюсь дальше, туда, где мне кажется, найдется выход из леса. Тем путем, которым меня привели до базы, воспользоваться не получится. Скорей всего его уже перекрыли модифицированные, ждут не дождутся, гады, когда мы попадем в ловушку.       Нет уж, фиг им. Я хочу провести остаток дня, лежа на диване и попивая кефир. Да, именно его. После яда — самое то. Это я узнал из словесного, извиняюсь, поноса Франкенштейна. И спорить с ним на тему пищевых отравлений не буду. Отрицать гениальный ум — упаси Боги. Я оклематься хочу, а не копыта протянуть.       — Ну, все… — расслышал я нечто с ноткой опасности в неустанном бурчании Франкенштейна перед тем, как меня резко дернули назад, крепко прижали к ближайшему дереву и уставились горгоновым взглядом, от которого в камень обернуться — раз плюнуть. — Лорд, ты меня достал! Дуешься, флаг тебе в руки! Доберемся до дома, хоть годами терроризируй молчанкой. Рад буду, не поверишь, как в Новый Год — ёлке. Но пока мы здесь, на острове Кромвеля, не смей игнорировать меня, — Виктор, сделал судорожный глоток горячего летнего воздуха, его зрачки немного при этом расширились и я увидел в них плохо скрываемую боль. Хех, в таком-то состоянии вытворять нечто подобное, может только он. — Мы в логове врага, — его голос стал хриплым, а движение губ — неразборчивым, вялым. — Одни, — хватка ослабла настолько, что пришлось его придержать, пока он не свалился мешком под ноги. — Без оружия и сил, — зрачки расфокусировались, веки сомкнулись и Франкенштейн ухнул вниз.       — Скотина ты, Виктор, какую поискать еще нужно, — засовываю гордость далеко и надолго, и, перехватив обмякшее тело поперек, с огромной натяжкой взгромождаю на спину. Изящней только черепаха барахтается в чане с желе. — Говорю тебе, говорю, береги силы, упертый баран, — ноги разъезжаются под лишним весом, как и глаза. Ох, плохо быть слабеньким человечишкой… — А ты, обезьяна лысая, банановыми корками кидаешься, — цежу сквозь зубы и делаю скромненький шажок вперед, до ушей доходит звук рвущейся ткани. Скосив левый глаз на ногу, чуть не плачу — штанам, как говорит молодежь, песец, полный и бесповоротный. Теперь у меня одна штанина, вторая, увы, тряпкой повисла на ежевичной ветке.       — Хе-хе-хе… — сзади обожгло шею горячим дыханием. Чужие пальцы вцепились мертвой хваткой в остатки моей рубашки.       — Не вздумай заляпать волосы, отмываться негде, — предупреждаю, передвигая титаническими усилиями ноги дальше по незаметной тропинке. Он силится что-то ответить, но вместо слов, получается каркающий звук.       Морщусь. Нет, не от презрения к нему. От давнего чувства вины. Все повторяется. От этого не сбежать. Даже после смерти. Виктор вернул меня, но… почему меня преследует ощущение дежавю? Сколько раз я должен терять близких? Сколько хоронить в сырых могилах тех, за кого держался? Когда же это закончится? Неужели я мало мучился сотни лет назад?       Виктор вновь захлебывается и не успевает вовремя отвернуть голову в сторону. Он окропляет меня кровью и шепчет «Прости», утыкается носом меж лопаток. Легкая дрожь его тела и я кусаю губы, молясь «только не лихорадка», но в душе черная воронка затягивается спиралью, давя на внутренние органы, и начинает покалывать сердце. Без своих исцеляющих сил я не спасу его.       Ускоряю шаг, держу курс на Восток, и вспоминаю, как однажды проиграв партию в шахматы, отправился на пикник…

POV Франкенштейн

      Я разлепляю слипшиеся веки. Ничего не вижу кроме красного марева и мелких черных точек-мошек. Нестерпимо чешутся глаза. Моргаю. Еще. Картинка не меняется. Лишь становится хуже. Что-то тянет, наполняется, лопается и печет кипящим маслом. Кричу. Нет… связки дают ожидаемый сбой, судорогой сводит пальцы, и я крепче прижимаюсь к теплу, ненавидя звонкую тишину всеми фибрами души и мрачную кладбищенскую черноту.       Меня несут. Я понимаю, что тепло, с которым не хочу ни с кем делиться, это он, Лорд. Но кто он, не помню… Имени нет, нет образа, только титул. И странное, ничем не обоснованное доверие.       В животе болтается что-то скользкое, отвратительное и с металлическими щупальцами. Оно зудит лапками-иголками, тошнотворно барахтается при малейшем движении и жалит, жалит, жалит… теряю сознание.       Толчок. По голове словно дают дубиной. Опрокидываюсь навзничь. Кое-как соображаю, где я и кто я. Память хохочет — ни единой путной мысли. В ушах стоит гул как после лавины. Приподнимаюсь на руках, гул усиливается, раскрываю глаза. Зловещая темнота — никаких красных оттенков. Падаю на что-то ругающееся, шевелящееся и костлявое. В теле сковывающая слабость. Шевелю языком, прилипшим к небу, открываю потрескавшиеся губы и осипшим голосом что-то спрашиваю.       Щелк! В мозгу образуется вакуум, стремительно обрушиваюсь в пустоту и теряю счет времени.       Следующее восстание из забытья и вот, знаю, что мне ответа не расслышать, не увидеть и не нащупать на ощупь и отчаиваюсь. Но словив крохотный отблеск его неповторимого тембра в сумеречной тягучей тишине, на короткий миг верю… и заблуждаюсь. Вместо помощи меня вздергивают на ноги, бьют по лицу, в живот, по ребрам и я падаю, шиплю, отчаянно отбиваюсь, как могу, но тело с каждым мощным ударом становится более податливым, эфемерным, не моим.       Я не способен положиться на осязание или слух, но точно уверен — Лорд не посмел бы так со мной поступить. Последняя попытка предотвратить происходящее. Закрываю руками голову, группируюсь, но удары обрушиваются с разных сторон, пробивая мою никудышную защиту в пух и прах.       Остервенело грызущая боль проникает в каждую клеточку, электрической пульсацией рвет напрягшиеся до предела стальные мышцы, легкие наполняются жидкостью, дышать все трудней и невыполнимей, раскрываются залеченные наспех раны, рождаются новые. Терплю. До тех пор, пока не настигают пять одновременных ударов, и болевой шок. Набат сердца в ушах заглушается…

POV Рагнарёк

      «Черт, черт, черт!» — как нас настигли?! Уклоняюсь от пасти, усеянной множеством зубов, и тут же получаю удар в солнечное сплетение, заплетаюсь в собственных ногах и лечу вместе с Франкенштейном в неглубокий овраг. Десяток вопящих нечеловеческими голосами подопытных скатываются к нам, пихаясь грязными локтями, кусаясь и оголодало зыркая впалыми глазницами с остатками белков.       Виктор приходит в себя, приподнимается надо мной, открывает глаза и я на секунду, всего лишь на секунду теряюсь от страха. Повреждены. Его глаза, яркие небесно-голубые, без устали насмехающиеся над всеми, кроме Рейзела, сейчас полностью пурпурно-черные, без намека на внутренний свет. Вместо слез по его щеке скатывается кровавая капля и Виктор падает на меня, придавливая к камням, на которые мы имели несчастье приземлиться. Я ругаюсь, тянусь всем телом, выворачиваюсь из-под нечленораздельно шепчущего Франкенштейна и когда почти выползаю, на нас набрасываются стая нелюдей.       Небо над головой захлопывается куполом смердящих, вопящих аки баньши существ. Вокруг только пляска монстров. Я кидаюсь на них с кулаками, защищая Франкенштейна, но им нипочем мои удары. Тогда я просто бью наотмашь каждую тварь, которая суется своими клешнями ко мне.       Костяшки пальцев саднят и кровоточат, спину прожигает невероятная вспышка боли, в глазах темнеет, прогибаюсь назад, выдергиваю из спины обломок ружья и пронзаю им ближайшего монстра, хруст то ли сухих веток, то ли чьих-то костей замыкает симфонию адских звуков, пока я борюсь ни на жизнь, а на смерть.       Постепенно я отдаюсь древнейшим инстинктам, и тело двигается как в молодости, без лишней команды мозга, только холодная решимость. Только жажда выжить любой ценой.       Врезать в живот, поворот и вниз, схватить чужую руку, дернуть и вывихнуть, удар под дых, удар под ребра, удержать пальцами шею, сдавить до смачного хруста, разжать хватку, откинуть труп и повторить в точности на другом существе.       Не меньше пяти минут у меня уходит на уничтожение врага, но внезапно накатывает слепая паника, и я оборачиваюсь.       — Виктор! — бросаюсь к нему, неподвижно лежащему, убиваю на месте возвышающегося над Франкенштейном модифицированного. — Виктор, — алыми и скользкими от крови пальцами хватаю его за плечи, приподнимая, встряхиваю, щупаю пульс. — Нет, нет, нет… не снова, — он не подает признаков жизни. Сердце выпрыгивает их груди, становится душно. — Франкенштейн…       Трясущимися руками укладываю его обратно на камни. Чуть волнистые волосы ангельским золотым ореолом рассыпаются вокруг лица Франкенштейна. Через приоткрытые обескровленные губы вытекает темная струйка.       Поднимаюсь с колен, вскидываю голову к усыпанному тучами небу и даю клятву. Ни жалеть никого, кто причастен к смерти Виктора.       «Да умоется кровью этот остров и океан», — покидаю павшего в бою друга и вскарабкиваюсь вверх по оврагу. — «Или я не Эргон Кенезис Де Рагнарёк, предвестник гибели богов»