Проклятье Истинного Noblesse-1

POV Рагнарёк

      Не прошло и десяти минут, как меня снова окружили твари. Их смердящий запашок тянулся от них наверняка на километры вперед. Передернув затекшими плечами, с россыпью темно-фиолетово-бурых пятен-синяков, я ответил жертвам экспериментов, выбежавшим из зеленой массы кустов, таким же плотоядным оскалом и, призвав крупицы своей не пополненной силы, разметал их в разные стороны. Слушать их скулеж, болезненный вой, и хруст ломающихся под разными углами костей, стало для моих ушей лучшей музыкой. Приятно осознавать, что разнести в пух и прах этих модифицированных — ничего не стоит. Они сильны, не спорю. Однако, сравниться с благородным, не получится.       Я подошел к одному трепыхающемуся существу и занес над ним ногу. Хотелось ударить так, чтобы от его головы осталось лишь месиво, но перед взором всплыл образ лежащего Виктора и я не смог. Зато, откинув неведомо откуда взявшуюся совесть, стукнуть пару раз под ребра, оказалось не такой уж непосильной задачей.       Надо выпустить пар. Так я решил, когда повернулся спиной к Франкенштейну, и ушел, ни разу не оглянувшись назад. Тупая боль в области сердца, кипящая ярость, поднимающаяся при каждом вдохе и сумбурном выдохе, приторное с горчинкой отчаяние, застилающее разум и хрупкая наивная надежда, что, не важно, насколько мертвым выглядел Виктор, все равно это не повод списывать его со счетов. Иначе эта катастрофическая ошибка станет последней, так как было множество таких же случаев.       Я рассмеялся, отходя в сторону от кучки нелюдей. Да, рассмеялся громко, по-настоящему, как делал сотни раз, и резко замолчал, уставившись себе под ноги, не в силах двинуться хоть на сантиметр. Вокруг меня приходили в себя и собирались по частям существа, а я стоял, приросший к месту и думал о предпоследней нашей договоренности с Виктором.       Тогда я солгал. Безжалостно, ни дрогнув ни одним мускулом на лице, прогнал из замка, из своих покоев, из последнего своего дня как Лорда, не выслушав толком его рассказ о выполненном моем поручении. Я не желал более видеть его ни секунды. Это я захлопнул перед самым его удивленным лицом тяжелую дверь в покои, сказав напоследок слова, за которые до сих пор в какой-то мере корю себя.       «Вспоминал ли ты о них, бродя по пустым каменных коридорам, когда меня не стало?» — я подался вперед, схватил тянущуюся к своему горлу костлявую руку, потянул на себя и перекинул через плечо. Существо надрывно вскрикнуло, а я, не глядя, сломал ногу другому, вставшему на место предыдущего. — «Спрашивал ли себя, отчего я вдруг опустился до такой низости, как ложь?» — пара ударов в виски следующему, точный — в нос, другому, мельком оценить обстановку, ругнуться, потому что твари будто расплодились, и под их всеобщее завывание сомкнуть пальцы на чьей-то липкой шее. — «Нашел ли то, о чем я никому не говорил? Взывал ли благодарственно или гневно, случайно найдя потайную дверь из тронного зала, ведущую к скрытой комнате от всех глаз, в которой хранились редчайшие рукописи, медальоны, оружие и маленькая коробочка из черного дерева, украшенная заговоренными рунами? Сохранил ли подарок, который я так и не вручил к твоему Дню Рождения или кинул в жадный огонь камина, дабы больше не притворяться, что мы были друзьями?»       Кривлюсь, сплевываю пот вперемешку с кровью, постепенно расслабляю кулаки. Пятнадцать тупых нелюдей тянут носами, порыкивают, глазеют на меня, но ближе — ни ногой. Жестко хмыкаю. Хоть что-то у них не атрофировалось. Самосохранение еще в силе. Ретируюсь, делаю шаг назад, так тихо, как только возможно.       Для чего я был таким упертым? Лелеял, скорей всего, собственный страх. Вот почему. Я не хотел жить, предаваться веселью, заполнять свою опустошенную душу чем-то прекрасным, таким, о чем говорили люди, достигшие старческого возраста, и просто любили вспоминать былое. Наверное, так стоило оправдываться за маленький фарс с Франкенштейном.       Но я знал правду. В самой глубине души, покрытой толстым слоем вековой пыли. Я, к своему сожалению, отвергал любую мысль о том, что рано или поздно даже такой находчивый изобретательный скользкий в своих изворотах Франкенштейн не справится с очередным монстром, которому объявит войну, и умрет. Распластается где-нибудь в глуши на промерзлой земле в собственной крови, неясным взглядом ища в небе хоть какой-то знак свыше, но так и встретится лицом к лицу с госпожой Смертью.       А я… я останусь один. Как до этого и был, неся на себе каждодневный тяжкий груз власти, разбираться с последствиями «дворцовых» интриг, брать ответственность за благородных, переживать не лучшие времена с оборотнями. А тихими вечерами, прикрыв усталые глаза свинцовыми веками, улыбаться уголками губ, вновь и вновь играться с памятью, вспоминать голоса, лица тех, кто уже не вернется.       Знаю, делать так — значит резать себя по живому. Не самая лучшая идея, согласен. Но это было бы так. Жить, в моем понимании, двигаться дальше, возрождаться подобно фениксу и никогда не терять вкус к этой самой жизни. Вот только от этой истины я отдалился в тот миг, когда Франкенштейн без стука ввалился в опочивальню и сказал лишь «Все сделано».       Помню, как я чуть не осел там, где стоял, все прокручивая в голове «Месть свершилась» и чувствовал лишь озноб, какую-то эйфорию и страх, что Виктор обознался, и виновная в смерти моей любимой, на свободе… Но Франкенштейн начал расхаживать по комнате и как-то деликатно, даже сухо, чеканить предложения, от которых подкашивались ноги, мутнело в глазах и тошнило.       Я вдруг осознал в полной мере, что натворил. Он говорил чистую правду. Слушая его мерные шаги, четкий, упоительно-ласкающий голос, в то время, когда разговор касался особенно жесточайших пыток, я внутренне холодел.       Чудовище. Тогда передо мной расхаживало именно оно. Гордое, неприступное, опасное, хитроумное, безжалостное ко всем живым — чудовище. Созданное устрашать одним только своим существованием, ввергать в пучины отчаяния и бессилия врагов, заставлять расплачиваться за грехи, и ни при каких обстоятельствах не нести милосердие, а только, по его словам, возмездие, не важно каким путем достигнутое. За это его веками проклинали, загоняли как зверя, пугали им детей, мечтали убить и звали именами, от которых кровь стыла в жилах. А я взял и вернул этот кровавый титул, водрузив корону ему на голову.       Нельзя было возвращать Франкенштейна в эту «грязь», из которой его еле вытащил Рейзел, омыв своими благородством, заботой и истинной «братской» любовью, выводя из мрака в свет. Нельзя было давить на него, не оставляя иного выбора. Нельзя…, а я сделал, порушив тонкую грань между вполне уравновешенным Франкенштейном и тем, кто всласть веселился на костях недругов, пируя на брудершафт с Темным Копьем.       Вот так и произошло непредвиденное. Страшась того, кого вновь выпустил на волю собственными руками, я солгал и был вознагражден. В последний путь меня сопроводить пришли все: любимая дочь Раскрея, верные соратники и подданные. Виктор же, в силу своей горячности, не попадался мне больше на глаза, лишь фонил своей ментальной злостью, тихо насупился за дверью и ждал.       Наверное, никто не знал и не чувствовал его присутствия кроме меня. Это дало какое-то успокоение, расслабленность и самую малость, надежду, ведь нельзя же по-настоящему злиться и все равно прийти? А слова, которые были последним, что услышал от меня Франкенштейн, это же всего-навсего слова, не правда ли?       Нарисовалась, конечно, проблема, откуда не ждал. Когда почти все было кончено, и я вздохнул с облегчением, готовясь встретиться со своей покойной женой, на краю сознания порхнула грустная мысль — Виктор не мог стоять там. Будь его воля, он взял бы меня за шкирку, хорошенько тряхнул, спустил с небес на землю и выдал бы, что такой противный старикашка как я, должен, нет, просто обязан продолжать сыпать песок, трясти своими сухими костями и бесить его, а не изображать дохлую гусеницу, придавленную башмаком.       Я развернулся на носках, треснул наглую морду по темечку и с шипением опрокинул укушенной тот час же ногой модифицированного. Еще один готов. Стряхнул с руки кусок склизкой гадости, вероятней, кожи, и услышал сперва приглушенный, а затем, все ближе и ближе, визг сирен.       Мышцы болели, кости ломило, голова пухла, в ноге, чуть выше щиколотки, торчали чьи-то зубы…эм, челюсть, если быть точнее. Недобрая улыбка расползлась по моему лицу. Скоро станет жарко. Гарантирую.       А пока, я выдернул из раны, сочащейся кровью, зубы, чуток передохну. Не путать, пожалуйста, со «сдохну». Я еще ого-го. Попляшу, земля сотрясется!       —… сигнал отсюда… — расслышал я, потирая ладони.       — Уверен? Сучка нас весь штаб драить заставит, если опять какой-то выродок попадется, — просветил мужской голос в паре метров от моей «засады».       — Не дрейфь. Лучше полы подраить лишний раз, чем вампиру на клыки насадиться.       — Вампир, — повторил я за человеком. Слово не новое, оттого и оседает на языке неприятным послевкусием. Мы, благородные, убивали и зачищали деревни от вампиров, рожденных нашими же соплеменниками. Сейчас же, попав в век технологий, я познал всю заблуждаемость населения земли на счет вампиров. Я был, честно, удивлен и обескуражен порыву некоторых личностей найти настоящего «клыкастого красавчика» и подарить ему тело, душу и, я б сказал, печень, почки и мозги при первой же встрече. Они-то описывают романтические ванильные отношения длинною в сотни столетий, не догадываясь о любви гастрономической.       Я следил за дрожащими кустами и пронзительным приближающимся воем сирены. Если придется убивать на своем пути всех, не впаду ли я в безумие? Читал я однажды легенду, так там все закончилось плачевно. Главному герою потом голову отрубили, а трупик сожгли.       — Стоять! — заорали оба в военной форме, вскинув ружья вверх, целясь в меня, и, переступая тела, усеявшие поляну. Ветка куста с вопиющей наглостью шлепнула по мясистому месту пониже спины одного из солдат, и тот выпучил глаза, чем позабавил меня еще больше. Думаю, фиг с ними. Успеется и на их долю горя хлебнуть. Вырублю лучше и пойду по своим делам. Откуда они там пришлепали?       — Я итак стою, — одариваю их моськи взглядом «олухи, они и в Африке олухи».       — Руки за голову, на колени! — приказал краснощекий, делая шаг вперед.       — А что мне за это будет? — криво улыбаюсь, приподнимаю бровь и не спешу выполнять наглые приказы.       — На колени! — грубо повторил мужчина, а я парочку раз его проклял и мягко обвил своей силой глотку смертного. Нечего мне тут изображать Реюшку в гневе. Не дорос еще, мелкотня. Сидел бы в песочнице, лепил куличики и ловил жаб. Юный натуралист.       — Не-а, староват я уже стал для такого, — протягиваю наигранно дружелюбно. Ниточкой силы поднимаюсь к другой шее, обвязываю милейшим бантиком и любуюсь. Произведение искусства, ни дать ни взять! Жаль, оценить по достоинству не кому. — А вот вы, мальчики, в самый раз.       Я артистично щелкнул пальцами, благодарствуя Рейзелу за то, что научил в свое время фокусам, и военные бухнулись наземь, оружие упало рядом. На их лицах застыла гримаса ужаса.       — Так зачем мне на колени, м? — заинтересованно подхожу к ним, сажусь на корточки и любезно продолжаю, перекрыв им кислород. — Убить решили? Так поздно спохватились. Я еще восемьсот с лишним лет назад того… — их зрачки дрогнули. — А один мой давнишний друг взял, да и разбудил меня не по-божески, — я встал в полный рост, подбежал к новому безглазому «зомби», выпавшему из кустов на той стороне поляны, не церемонясь, крутанул его голову против часовой стрелки, вытер о штаны руки, и вернулся, как ни в чем не бывало к разговору. — Вы, слышал, кровососа искали? Так вы его нашли, поздравляю!       Мужики синхронно мотнулись взад-вперед и упали, моя сила потянулась обратно в меня.       «Что-то просто все», — недоверчиво склонился над одним из поверженных солдат, взял не перестающий пищать радар, нажал на зеленую кнопочку.       —…ть! Доложить! Вы нашли их?! — с помехами на перебой горланил сам Кромвель. — Бить на поражение! Тела принести в мед. лабораторию!       «Упс… больше не буду жать что попало», — кривлюсь от новой порции криков и жалею про себя его горе-марионеток. Это сколько терпения надо, чтоб выслушивать его гонор?       — Кромве-ель? — спросил я, загробным голосом, а на том конце внезапно наступила тишина. — Я еще живой. Что делать? Хочешь, зайду на чаек? По-бе-се-ду-ем, — нараспев произнес я и зашагал в направлении квадратной точки на экране, обозначенной большой жирной буквой «Л». — Яд, правда, другой приготовь, уж будь так любезен.       Договорив и не дав своему оппоненту и слово вставить, я нажал красную кнопку и, напевая себе под нос «Кто не спрятался, я не виноват», побрел на войну.

POV Франкенштейн

      — О-хо-хоу! Какие люди!       Я забарахтался в черной липучей жиже-патоке и процедил, догадываясь, чей голос сейчас слышу за спиной и где я оказался:       — Копье… отпусти немедленно.       — Ой, ты еще не понял, так ведь? — слащаво, до зубной боли, прошептали сбоку и я ухнул от боли под ребрами и легких. В глазах заплясали звездочки. Запястья и щиколотки обвили фиолетовыми щупальцами и распяли меня, потянув мои конечности в разные стороны.       — Что? — я напряг каждую мышцу в теле, мечтая тот час же освободиться от оков, но сила копья змеями ужалила лопатки, кончики пальцев, поясницу и глаза.       — Хозяин бала — Я!       Весь темный ненастоящий мир громом захохотал, а я беспомощно обвис в сетях, опустив голову на грудь, и задумался о плане. О том, что первый провалился, это и ежу ясно. Так что второй обязан стать моим неожиданным тузом в рукаве, иначе копье, дорвавшись до свободы, первым делом искупается в кровушке всех, попавшихся под горячую руку, потом захватит парочку стран или континентов, а на десерт, обкромсает мои дивные волосы, как обещало порядка пятисот лет.       — Не радуйся так бурно, — говорю я, сопоставив все «за» и «против».       С одной стороны мне позарез необходимо вылечить свое материальное тело, которое, надеюсь, не склеило ласты, пока я тут прохлаждаюсь. Мои раны смертельны настолько, насколько вообще возможно. Без своего современного оборудования я скорей отправлюсь к праотцам, чем вернусь живым. Из этого следует, что пущу я все на самотек — и будет мне, точнее, тушке моей, радость, полные штаны.       С другой, светит не остаться самим собой, а стать временно наблюдателем без права голоса. Зато, поднакопив достаточно силенок, смогу отвоевать свое место под солнцем у распустившегося Темного Копья и запихать его туда, откуда оно выбралось.       На крайний случай, попрошу Лорда расцепить меня и оружие. Гадость несусветная, в сравнении с самоубийством. Однако, никто не запрещал оружие духа переместить в другой сосуд, а уж когда понадобится опять им завладеть, принудительно отжав у псевдо владельца.       Смущает лишь то, что такие эксперименты раньше категорически запрещались, и не хватало материала для их полноты, а еще они не увенчивались успехом. К сожалению, первым и единственным, кто в этой области преуспел, есть был и остаюсь я сам.       — Почему? Ты, мой дорогой мальчишка, связан по рукам и ногам… сделаю, что пожелаю, — у меня от его слов волосы дыбом встают. — Твой друг, спящий царевич, покинул тебя и бегает за драконом, — тихое эхо ударяется о стены и гулом разносится по темноте. — Тело твое принадлежит мне. Так что не устраивает?       Я расплылся в очаровательной улыбке и со-вкусом протянул, смакуя на языке каждую букву:       — Ты сдо-охнешь. Очень скоро. И тогда мы обязательно встретимся, — воздух затрещал, запахло морозом и озоном. — Не забыл, кто тебя приютил? Кто сделал частью себя?       — Франкеншшштеййн, — по-змеиному зашептало Копье, оказавшись прямо передо мной в своем обличье, отдаленно напоминающем парня лет пятнадцати… и внешностью похожего на моего сына, если б он у меня был. — Ты заноз-за в задниц-це! Я не отс-ступлюсссь, — его глаза с вертикальными зрачками сузились, почти исчезли в ярко-лазурной голубизне радужки. — И чтоб ты знал, — его лиц наклонилось к моему, а губы оказались около кончика уха. — Мне никогда не нравился твой имидж. К черту светлое безобразие и безвкусные блондинистые патлы! Черный — вот какой цвет тебе идеально подходит.       Он отстранился, а я забыл как дышать. Никто мне еще не указывал, в чем ходить и в какой перекрашиваться. Это кощунство!       — Ну, Франкенштейн, не расстраивайся, — я ощутил, как его холодные пальцы очертили мои скулы, поднялись выше и в жестком захвате приподняли мою голову, накрутив волосы на кулак. — Я буду навещать тебя здесь. Каждую ночь, — он дернул руку вниз, до хруста в шейных позвонках. — Рассказывать долгие истории, в которых я поучаствовал днем, пытать тебя, как ты любил пытать тех людишек и благородных, — его дыхание переместилось, он отстранился, но руку не убрал. — Понимаешь… во мне миллионы загубленных душ мечутся, царапаются и все хотят отмщения… Что ты там сделал с той девкой-благородной, убившей женушку Лорда? Не отвечай, — он отпустил мои волосы и отошел, встав обнаженной, покрытой шрамами и иероглифами спиной ко мне. — Я — это она. Я — это все виновные и невинные, чьи жизни мы с тобой поглотили. Я — это он, чье лицо ты видишь… — он повернулся, желчно искривив губы, и надменно вздернул подбородок. — Неужели твоя память так коротка, а Виктор? Ты однажды любил, — его глаза сощурились, а я нахмурился. — В курсе, что бывает от любви?       — Просвети, — не понимаю, какую игру затеяло Копье. Намекает на пополнение в моем роду? Шиш ему, гаду. Интрижки были, много-много веков назад, с кем не бывает? До беременностей не доходило.       — Дети, — глухо ответил он, без поддельной печали, иронично хмыкнул и опустил глаза вниз, рассматривая свои обнаженные ступни.       — Ты двинулся умом. Не было детей. Да если и были, думаешь, убил бы я свою кровь? — меня выводило из себя, с какой искренностью он это произнес. А потом я усомнился в собственной правоте, услышав из его уст историю о том, как однажды подросток семнадцати лет заблудился в бескрайнем лесу, и ему помогла внучка деревенской знахарки-повитухи.       — Вскоре, — продолжило Копье, пытаясь не смотреть мне в глаза. — От «дружбы» двух влюбленных девушка разродилась, но было это на голодный год, когда юноша лежал при смерти от болезней. Молодая мать ни обмолвилась и словом своему избранному о ребенке, уйдя в глубины лесные, — оно немного помедлило, прикусив губу и нахмурив брови. — Через несколько десятилетий, подросток, ставший мужчиной, закаленный в боли, гневе, страданиях и кровопролитии, обуздал силу невиданную и пронесся по мирной деревне чумой страшной и выжег вместе с тварями вампирскими всех и вся, и проткнул Темным Копьем сердце мальчишки… и выпил до суха нектар его души, смотря в такие же широко распахнутые небесные глаза своими затуманенными невидящими…       Я уставился перед собой, не в силах опровергнуть его слова. Была когда-то в самом начале моей жизни девушка, чья красота затмила солнце, а чистое сердце увлекло за собой, а потом исчезла, будто и не было никогда. Искал я ее долго после выздоровления. Потом безутешно подался в все тяжкие, в моем случае, насел за чернокнижие, биологию и так далее.       В общем, смысл в сказанном Копьем есть. Либо я дурак настолько, что повелся на его слезливую сказку, либо зря меня Мастер не убил своим кровавым дождем…