Проклятье Истинного Noblesse-1

Бывший Лорд

      «Кому-то точно шею сверну», — я свернул на протоптанную тропинку, выкинув ставший ненужным радар, заискрившийся искрами и сгоревший, и, чуть не упав от мощного удара, пришедшегося по земле, покрывшейся трещинами, приложив руку козырьком, присвистнул. Вдали, там, где стояла лаборатория, клубился красно-серый дым, возносясь в небо, слышались душераздирающие крики, мольбы о пощаде и сумасшедший хохот, от которого у меня возрадовалась душа и тут же улетела в пятки. Понять, кто сейчас забавляется, так же просто, как понять, что им всем пора заказывать похоронный марш и оплачивать венки.       — Так и знал, — прислоняюсь к ближайшему дереву, слушая как «монстр» крушит все на своем пути и безжалостно размазывает врагов по земле тонким слоем. Вздыхаю с облегчением: моя страшная мстя не нуждается в исполнении. Теперь, тьфу-тьфу, не попасться бы разбушевавшемуся Франкенштейну на глаза, иначе и меня огреет силушкой по тыковке, и буду валяться в пылище, пока слетевший с катушек Виктор успокаивается. А успокоится он скорей всего либо тогда, когда не оставит камня на камне, либо Мастер прилетит и отвесит пилюлей. И сдается мне, Реюшка не останется равнодушным, узнав, что я, мало того — жив, так еще стоял и ждал, пока Франкенштейн вовсю веселится. Не такой должна быть наша встреча после стольких столетий разлуки.       «Надеюсь, Кромвель хорошо спрятался», — отлепляюсь от дерева, делаю пару шагов и еле успеваю отскочить от пятерых потрепанных в военной форме модифицированных, бегущих как дикие животные от пожара.       — Мужик, линяй! — выкрикнул кто-то добренький, сверкая пятками. Его крику вторили испуганные вопли других убегающих. — Тварь! Монстр! Чудовище! А-а-а-а!       — Ага, спасибо за предупреждение, — махаю им добродушно ручкой, поворачиваюсь в сторону взрыва, повторно тряхнувшего остров. — Значит, не отвлекаемся от курса.       — Да, мой капитан! — гаркнуло с дерева, я дернулся, уставился на заоравшего пестрого упитанного попугая, которого раньше не заметил. Умные глазки-бусинки смотрели на меня, будто ожидая дальнейших приказов, хохолок воинственно торчал на округлой голове ярко-салатового цвета с красными перышками по бокам, бежево-желтый клюв улыбался нарисованными зубами, и я зажмурился. — Капитан?       «Все, Лорд, приплыли… от каждого шороха шарахаешься», — открыв глаза, понял, что птица не собирается улетать, и воспрял духом, потому что попугай — не глюк! Просто пернатик. А я скоро чокнусь подозревать все, что движется. — «Когда ж выветрится докторская настойка?!»       Рассматриваю птицу в ответ. Кто интересно нарисовал попугаю фломастером улыбочку, а крыле вывел свою подпись. Очень знакомую. Не Франкенштейн ли? Хотя… абсурд. Лучше думать, что это у меня крыша едет не спеша, чем Виктор, ловящий попугая, прыгая с ветки на ветку белочкой…       — Лети отсюда, ты ни в чем не виноват, — послал я попугая. Жалко птичку. Видно, что разумная. Хозяин, наверное, умер давно, а попугай остался, как верный пес.       — Есть, капитан! — попугай с полминуты молчал, затем встрепенулся, раскрыл крылья и вскоре превратился в незаметную точку на горизонте.       «Такими темпами он мне ничего не оставит», — я почти дошел, когда мимо просвистел большой валун, врезался в дерево позади и сломал его на двое. — «Жадина», — сетую на Виктора, а улыбка расползается по лицу, не скрывая моего состояния. Я почти танцую. Мысленно. На кончике языка чувствую привкус азарта, опасности… кровь постепенно закипает и становится сложней просто идти, а не напевать старую песенку, которую мы с Виктором однажды придумали.       «Чем Франкенштейн занимается, помимо занудных будней директора? Ходит в солярий, парикмахерскую… маникюрчик», — пытаюсь не думать о том времени, проведенном на другом острове, когда Виктор, ища Рея, наткнулся на заброшенные проклятые развалины и случайно стал заложником свихнувшихся монахов… от которых я и спасал горделивого зазнайку. — «Он же не избавился от привычки быть идеальным во всем?»       Криков стало меньше, а пыли, воя сирены, и кровищи, в которую я случайно вляпался — больше. Преодолев несколько метров, я повторно угодил ногой ни туда и, поскользнувшись на чьих-то кишках, полетел в огромную яму, которая осталась словно после маленького такого метеорита.       — Виктор… — протянул я, искривившись от отвратного бассейна, в который угодил. Повсюду, куда не глянь, плавали трупы, разодранные будто хищником. А я весь в этой… этой непотребщине. — Сходить бы тебе к психиатру, — с кислой миной стряхиваю с плеча свежую надкусанную печень, провожу ладонью по своим волосам на макушке, нащупываю скользкое нечто, со вздохом снимаю оторванную от кого-то кисть и выкидываю. Кровавое болото с хлюпом принимает в себя трупную конечность. — Я даже за сеанс заплачу.       Я, по локоть в гадости, медленно и осторожно продвигаюсь к краю. Ноги неприятно скользят по костям и внутренностям. Мое настроение спускается до отметки «Северный полюс».       Еле доплыв, хватаюсь за выступ, дрыгаю ногой, к которой что-то пристало и не хочет отпускать, и издаю раздраженный стон, когда щиколотки касаются когти, а из пучины выныривает безглазое существо, надрывно воя, клацая пастью, и, обрызгав меня, итак уже не благоухающего, тошнотворными буро-коричневыми каплями, смыкает на моем плече свою зубы. Даю ему по носу, отчего оно смыкает челюсти больше, пытаюсь скинуть тушу, прижавшую меня вертикально к выступу, царапаю пальцами череп существа, проталкиваю ими между верхними клыками и своим плечом, и со всей силы разрываю ему пасть, чувствуя, как его нижние клыки входят глубже, застревают со скрежетом в суставе и вскрикиваю от боли.       В глазах искры, тело трясет от адреналина, а чудовище в конвульсиях бултыхается навзничь, чуть не утягивая меня за собой, но я доламываю челюсть, раня свою ладонь чужими клыками, и использую тушу для того, чтобы, наконец, вылезти.       Падаю на спину, тут же переворачиваюсь на живот, выдергиваю из плеча челюсть и тихонько посмеиваюсь. Везет же… За один день попасть в переплет, потащить за собой Франкенштейна, нарваться на секретные эксперименты, и оказаться искусанным оными же.       — Аха-ха-ха! — от этого смеха меня парализует. В какой-то паре метров (и рытвин-кратеров) я замечаю краем глаза исчезающую в искорёженных дверях амбара полностью фиолетовую спину уходящего вниз Франкенштейна, на копье которого висит нанизанная как шашлык на шпажку человекоподобная тварь.

Франкенштейн

      — Остановись! — что есть мочи ору я, вообще не контролируя свое тело из плоти и крови, кромсающее всех направо и налево, попутно дико, на грани экстаза, захлебывающееся смехом. До двери в амбар осталось не больше ста метров. — Остановись, чертово Копье! Иначе переплавлю на дуршлаг без дырок! Помещу в пыльный подвал в какой-нибудь Мексике, скину с обрыва и им же накрою, чтоб не дуло! Будешь, ой, как долго ждать следующего, кто на тебя позарится по доброй воле. А я буду сидеть на диване, попивать с Мастером чаек и никогда! Никогда о тебе не вспомню!       — Не злись, красавица! — копье, пользуясь моими руками, поднимает последнего, оставшегося в живых, испуганного человека за шею, и я вижу, как из карих глаз ускользает жизнь. Я рычу, дергаю закованными ногами и руками в цепях, но бессильно наблюдаю за предсмертными хрипами брюнета. — Все для тебя! Ты жаждешь крови… — шепот вдруг оказывается около моего уха, я отдергиваю голову, не дав ему прикоснуться своим дыханием кожи. — Сладкой, будоражащей, соблазнительной… — я не в силах оторвать взгляда от помертвевших глаз напротив. — Горячей, восхитительной… возбуждающей, — копье, мальчишеским невинным голосом, продолжает доводить меня до белого коления. — Запретной…, но не для тебя. Ты же сгораешь от нетерпения вонзить свои зубы в мягкое податливое тело, сжать до хруста хрупкие человеческие кости, вспороть медленно кожу острыми когтями, насытиться воплями страха, и ловить последние вздохи всем своим существом?       — Нет! Заблуждаешься, — шиплю, и когда блондинистый мальчишка возникает передо мной, я, качнувшись взад-вперед всем телом, с размаху впечатываю ему в лицо свой лоб. Ощущения не из приятных. Ухмыляюсь. Ему не лучше. — Я выберусь, гадина ты грибковая.       — Кого грибком назвал?! — зажимая нос, ругается парень.       Кровь не идет, у него же ее нет. Так для чего клоунада? Думает, расчувствуюсь? Фигушки! Не глупый, чтобы повестись второй раз на бредятину, выжатую из пальца. Сынишкой моим притворился и ждет лафы?       «Ну, жди, жди, лапушка», — я чувствую, как цепи ослабевают. Но не достаточно. — «Чем сильней моя воля, тем ты слабей»       — Паразитическим, — отвечаю в своей излюбленной манере и улыбаюсь. — Только паразитический грибок такой жа-алкий. Цепляется за хозяина и жить без него не может. Помрет, бедняжка, потому что ни на что не способен. Поплачь на плече, полегчает, — предлагаю свои услуги жилетки. К моему удивлению, как только он отводит ладонь, из его носа тонкой струйкой стекает кровь. Черная, смолянистая…       — Не выводи меня, — мальчишка по-ангельски красив. Как я в молодости. И смотрит так же горделиво сверху вниз, утирая нос платком, дергает цепи, опуская меня на колени. Жестоко ухмыляется, подходит ближе, хватает мой подбородок прохладными пальцами, заглядывает в глаза. Что-то ищет, но я не подаю вида, что он чем-то превосходит меня. Да, в данный момент я не в лучшей физической форме, но никто не может растоптать духовно. — Мы — единое целое. Избавишься от меня — и все твои достижения полетят в бездну следом за мной. Не я жалок, а ты.       — Думаешь, все знаешь обо мне? Ха-ха-ха! Я и без тебя когда-то навевал ужас. А ты так, дополнение. Би-жу-те-ри-я, — говорю по слогам, облизнув губы. Парень царапает мой подбородок ногтями, а я махаю красной тряпкой. — Моя сумочка для выхода в свет. И только.       — Ар-р-р! — резкий удар обжигает щеку, голова мотнулась в сторону, пряди попали на глаза, кожу щиплет. Уголки губ поднимаются вверх, чувствую себя мазохистом, слизываю капельку крови, как только она достигает рта.       — О, да… — сглатываю собственную кровь, еще раз облизавшись. — Рычи, — поднимаю взгляд из-под полуопущенных ресниц. — Мне это так нравится. Сделай так еще.       Вывожу его из себя. Это легко, когда знаешь, на какие точки давить. Оно впитывает свою жертву без остатка, со всеми ее добродетелями и грязными мыслишками, и из этого «моря» грехов можно выбрать любой. А я в этом деле профи. Не зря ж меня французские дамы пару веков тому назад окрестили Донжуаном. Нет-нет, до интима не доходило. Зато, пудрить мозги, умею припеваючи.       «Я заставлю тебя пожалеть о бунте», — подаюсь вперед, натягивая цепи, впивающиеся в руки. — «Никаких правил. Это моя игра», — секунду думаю, какой же грешок в копье на данный момент превалирует. Анализирую парнишку взглядом: покрасневшие щеки, сбившееся дыхание, расширенные зрачки… — «Так-так-так, вот значит что…»       Быстро определяюсь между «похотью» и «чревоугодием», закусываю нижнюю губу, издаю звук «м-м-м», прогибаюсь в спине, и когда Темное Копье отвлекается на мои непонятные действия, банально залипая, ломаю поддавшиеся оковы, прыгаю на ноги, «бережно» хватаю за патлы ошарашенного парня, накручиваю на кулак, в левой руке по желанию образуется кожаный ремень.       — Доигрался? — опускаюсь опять на колени, безжалостно пристраиваю рыпающуюся тушку подростка на выставленном колене, взмахиваю ремнем, целясь аккурат по филейной части. — Возомнил себя всемогущим надо мной? Хотел в рабы заделать? На цепь посадить?       — Ай! — копье в виде неимоверно возмущенного таким безобразным к себе отношением паренька, выпучив глаза от шока, дергается от первого свистящего удара по заду.       — Я тебе щас покажу отцовскую любовь. Будешь послушным и шелковым, а то борзеешь что-то не в меру, — ремень опускается повторно, Копье вскрикивает, а я думаю, что ни такое уж оно и эфемерное. Вон как корчится и глазками испепеляет…       — Вот так-то лучше, — я вдыхаю полную грудь кислорода, как только овладеваю полным контролем над собственным телом, крепко стискиваю проученное Темное Копье в руке, поворачиваюсь на рык, вонзаю острие в мутанта, и, разломав дверь, иду «по-дружески» поговорить с Кромвелем. Сейчас он мне за все ответит.       «Я тебе волосики чуть подравнял… хе-хе-хе», — ехидно выдало Копье, я скрипнул зубами.       — Поганец, не шути так, — цежу вслух, запуская пятерню в волосы, и сердце пропускает удар. — Ты обкорнал меня?!       «На половину, моя душка», — слащаво произнес голос, а я решил посчитать до миллиона. Глядишь, успокоюсь.       «Раз, два, три…» — начинаю счет, но злость внутри лишь подогревается. Хочется, безумно хочется…       «Подсказать?» — заигрывающие нотки отдаются в черепной коробке эхом, и я сам себя не слышу, плюю на цифры, и пинком сношу последнюю дверь с петель.       Кромвель поспешно поворачивается на стуле, услышав грохот, моргает, открывает рот, а я уже не в силах терпеть.       — Разнесу все к чертям собачьим, — натягиваю улыбку безумца, скидываю с Копья мертвечину и направляюсь к докторишке, который изрядно меня достал.