Когда я стану воздухом

Когда я стану воздухом, я узнаю всю глубину твоего вздоха, навсегда поселюсь в тебе.

— Слышишь меня? Алё? Эй! Сонгю-щи? — С какого ты начал вежливо ко мне обращаться? — невнятно пробормотал Ким, морщась от яркого света, исходящего из окон незнакомой ему квартиры. Чувства по очереди начали возвращаться к нему. Сначала слух, потом зрение и осязание. Под собой он ощутил что-то мягко-твердое, его кожа пылала. — Как я сюда попал? Сонгю не мог вспомнить ничего с последнего вечера, как будто он заснул, когда вернулся домой, и проснулся только сейчас… И не совсем у себя дома. Цвет обоев слишком светлый и безвкусный, больше похоже на квартиру его бабушки, которая тут же забыла о нем, когда узнала об ориентации внука. — Прикалываешься? — фыркнул Ухен, бедрами пиная Сонгю в бок. Он сидел рядом с ним все время, пока Ким пытался подсчитать век, в котором он находится. — Завалился тут ко мне без приглашения, начал приставать, а потом отрубился на добрых два часа. Теперь еще спрашиваешь, как сюда попал. Это я хочу знать, как ты нашел мой адрес?! Старший попытался оживить в памяти хоть какие-то воспоминания, но голова больно загудела, из-за чего у него вырвалось только звонкое «Ай!», и глаза под действием гравитации сомкнулись снова. — Что «ай»? Не притворяйся, что ничего не помнишь. У тебя грипп, а не амнезия. — Ухен потянул его за рукав кофты, растягивая ее. — Правда не помню! — попытался оправдаться Сонгю. — Хоть убей, ничего не помню… Я к тебе приставал? — Ну… попытался. Кстати, не напрягай пока левую руку, похоже, у тебя растяжение. — В смысле? — Сонгю в недоумении тут же пошевелил левой рукой. И зря. Волна боли прошлась по всей ее длине, уколов в кончиках пальцев. — Что ты со мной сделал? Нам закивал, и его губы довольно растянулись в улыбке. Сонгю внезапно вспомнил, что Ухен вытворял этими губами… И поежился, но совсем не от озноба. — Сам виноват. — Младший встал с дивана. — Если тебе совсем плохо, я вызову скорую, если же тебе хватит сил дойти до своего дома, то ноги в руки и вперед. Надеюсь, адрес ты не забыл. — Ну, нет. Теперь я не сдвинусь с места. — Отрицательно мотая головой, Сонгю тоже попытался принять вертикальное положение. Но голова еще сильнее закружилась, сводя все его попытки подняться на нет, и он упал обратно, сминая своим телом мягкие подушки. — Я не хочу, чтобы ты умер у меня в квартире. Убираться долго. Сонгю оценил черный юмор младшего и, особо не думая, выпалил первое, что пришло ему в голову. То есть чистую правду: — Мне нравится, когда ты разыгрываешь из себя неприступную принцессу. Так и хочется штурмом взять твой замок. — Боже. — Рука Ухена прилипла к его лицу. — Сколько тебе лет? Моя племянница и то смешнее шутит. Губы Сонгю сложились в недовольной улыбке, из-за чего Ухен не смог подавить смешок. — Зачем ты пришел? — спросил Нам уже более мягким голосом. — Соскучился. — Я серьезно! — Я серьезно соскучился, — капризно признался Сонгю. Ему было обидно, что Нам постоянно ему не верил. — Мы виделись днем, — резонно заметил младший, тайно умиляясь временной уязвимости Кима, сейчас он мало чем отличался от его племянницы, которая негодовала всякий раз, когда он отбирал у нее конфеты. Свою ухенозависимость Сонгю осознал достаточно недавно, когда, скрываясь за жалюзи, снимал на камеру Ухена, что-то увлеченно печатающего на компьютере. Защиту на телефоне пришлось усилить, чтобы ненароком не спалиться, если кто-то захочет посмотреть время, а увидит обнаженную шею менеджера по логистике. — Не видишь, мне плохо! Я не отдаю себе отчета. Ты должен бегать вокруг меня, волнуясь, а не отчитывая. — Шутишь, что ли? Я вообще не понимаю, почему ты пришел ко мне, если так плохо себя чувствуешь. Разве ты не должен оставаться дома с семьей? — Дома… — Сонгю устало выдохнул и взял одну из подушек, на которой лежал, чтобы обнять ее. — Там никого нет. Я не хочу оставаться в пустой квартире. — Так вот почему ты здесь? Ким никогда особо не задумывался над тем, что говорил. Поэтому слова сами приводили его к каким-то размышлениям, а не наоборот. Теперь они ему напомнили о том, что произошло пару часов назад. Воскресили в памяти причину, по которой он нашел адрес Нама. — Я сам до конца не понимаю, почему продолжаю держаться за тебя. Раньше никто так надолго не поселялся в моей голове. И это сводит меня с ума. Нам тихонько облокотился на стол, наблюдая за тем, как старший теребит его любимую подушку. — Я подошел к тебе в тот день, потому что мне понравились твои руки. — Пальцы Сонгю еще крепче сжали подушку, будто пытаясь ее задушить. — Ты задавал так много вопросов, на которые я с самого начала не планировал отвечать. Но в моей голове внезапно поселилась мысль, а вдруг, если я подчиню себе и тебя, пустота внутри меня рассеется. И она рассеялась, но только после того, как ты ушел. Почему ты это сделал? Ты ведь хотел остаться, я видел это в твоих глазах. — Для тебя любовь — развлечение, для меня — тяжелая работа. Остаться с тобой… значит вести такой же образ жизни. Я не хочу ненавидеть всех, это слишком сильное чувство. А ты живешь с ним постоянно. Я тебя не понимаю. Мне жаль тебя. — Мягкий голос младшего ни разу не дрогнул, говоря эти слова. Они смотрели в разных направлениях: Сонгю куда-то в потолок, а Ухен на пальцы Сонгю. Но было чувство, словно они находились намного ближе друг к другу, чем казалось со стороны. — Тогда я спрошу еще кое-что: почему ты согласился провести со мной ночь? Нам оторвался от стола и подошел к Сонгю, садясь на то же место, что занимал до его пробуждения. Он решил наконец-то преодолеть ту дистанцию, что разделяла их. — Точно хочешь знать? Сонгю утвердительно кивнул, не смотря на младшего. — Я догадываюсь, что ты все-таки подмешал что-то в мой стакан. — Нам усмехнулся. — А еще… мне надоело быть белым воротничком… захотелось экстрима. Ты пообещал мне вечность. Глупо, но я тебе поверил. — Я бы и не такого тебе наобещал, лишь бы уломать на секс. Я всего лишь человек. — Если бы ты врал, думаю, я бы понял. Сонгю наконец взглянул на него, оставляя подушку в покое. Нам, придерживая за плечи, помог ему сесть, когда тот все-таки решился бросить вызов слабости, сковавшей все его тело. Его больше не прогоняли. — Никто мне не показал другой жизни, — опуская голову, снова заговорил Сонгю после некоторой паузы. — Я не знаю, что такое забота и тепло. Ухен наклонился к нему. Его дыхание щекотало кожу Кима, и он подумал, что тот хочет его поцеловать, поэтому потянулся навстречу. Но Нам его остановил, поцеловав в лоб. — Вот что такое забота.

***

Сонгю ушел, пока Ухен еще спал. За всю ночь они не реализовали ни одной пошлой мыслишки из головы Сонгю, но эта ночь ему показалось лучше всех предыдущих. Нам позволил обнять себя и зарыться лицом в его мягкие волосы. Но реальность, к сожалению, не смогла надолго забыть о них, как бы сильно им не хотелось от нее отказаться. Сонгю разбудил вибрирующий телефон, и ему пришлось покинуть самое теплое место на свете — объятия Нама. Сам Ухен проснулся на час позже, разбуженный обременительной легкостью. Прерывистое дыхание больного Сонгю подарило ему более приятный сон, чем он ожидал. Тот даже не ворочался, пытаясь стянуть одеяло в свою сторону, хотя, наверняка, замерз с его-то температурой. Нам никогда не думал, что старший ворвется к нему в квартиру, да еще и в ноги упадет, но в тайне мечтал об этом. Ему уже было двадцать семь лет, но никто так упорно не добивался его сердца прежде. Смешки на работе, кажется, уже не особо его волновали, что могли знать эти люди о настоящих чувствах, когда их единственной целью было — заработать как можно больше денег, чтобы использовать тех, у кого их меньше. И где-то вне этой социальной пищевой цепочки находился Ухен и, может быть, даже Сонгю, который предпочел не тратить свое время на угождение людям. Хотя, одно большое различие между ними все-таки было. Деньги. Если у тебя их достаточно много, то можно забить на правила и нормы, которые диктует общество. Будь геем, бисексуалом, зоофилом, любителем индийских фильмов — людям все равно. А если ты еле перебиваешься от зарплаты до зарплаты — будь добр, подчиняйся. Всю жизнь Ухен этим и занимался — прятал собственное «я», свой ум в дневниках, блогах, соц. сетях, чтобы никто не смог обвинить его в эксцентричности. Никто бы не назвал его дураком, но и не запомнил. Его фигура слишком эфемерна для этого бесконечного жизненного цикла, только проницательные лисьи глаза и могли ее приметить. Сонгю сказал, что ему понравились его руки. После его ухода Нам начал их внимательнее рассматривать, стоя перед зеркалом в ванной, чтобы понять, что имел в виду старший. Молочно-алый цвет, разбавленный несколькими красными шрамами и синеватыми полосками вен. Что в них такого особенного? Но когда он посмотрел на них его глазами, более отстраненно, то заметил, что они похожи на руки ребенка. И не смог сдержать широкой улыбки. Каждое утро его завтрак состоял из тостов, смазанных клубничным вареньем, и кружки малинового чая. В этот раз он решил ограничиться яблоком и апельсиновым соком, лишь бы забыть на время об еде. Его голову занимали мысли совершенно другого рода и от них не хотелось отвлекаться. Перекинув через плечо кожаную сумку с необходимыми документами, Наму вышел на улицу и, улыбаясь, поклонился соседке, идущей ему навстречу. Пятиэтажные дома обступали его со всех сторон, пока он шел по широкой дороге, петлявшей, напоминая артерии города. Солнечным лучам лишь изредка удавалось проникнуть сквозь стены кирпичных зданий и ослепить Ухена, который все никак не мог прекратить улыбаться каждому живому существу, встречающемуся у него на пути. Его руки быстро покрылись мурашками, напоминая, что утро может быть прохладным и не стоило обходиться одной тонкой белой рубашкой. Однако в автобусе, познав жар всех девяти кругов ада, он остается вполне удовлетворен своим выбором одежды. На работе его встречают все те же скучные, кислые, невыспавшиеся лица коллег, бесконечные телефонные звонки из разных частей света, гудение принтера и скрежетание ксерокса, который старше самого Нама. Он уже и сам был не рад работать здесь, но что-то держало его на этом месте. Наверное, привычка. Он просто привык ходить протоптанной дорогой, вставать в одно и то же время, есть одну и ту же еду. Он нахмурился и посмотрел на разноцветные графики из своей презентации. Как же они ему осточертели уже. Можно сколько угодно притворяться, убеждать самого себя, что жизнь не так плоха, что у некоторых она и хуже. Но что с того. Ведь ты не можешь с уверенностью сказать, что рад даже этому. Не пора ли признать, что взрослые тоже ошибаются. Нам обвел взглядом муравьиное царство офисных работников, окружавшее его со всех сторон, и остановил его на широком окне с закрытыми жалюзи, которое напомнило ему о хозяине этого кабинета. Ухен пожалел, что не встал раньше и не приготовил полноценный завтрак, потому что неплохо бы было поделиться своим ланч-боксом с Сонгю. Мысленно он для себя пометил обязательно это сделать в следующий раз. Хотел уже встать, чтобы бесцеремонно ворваться в кабинет к старшему, но в последний момент осекся, снова бухнувшись в кресло. Нужна какая-то причина. Если он придет к нему так сразу, без каких-либо важных оснований, тот снова начнет потихоньку обнажать его душу своими темными лисьими глазками и выпендриваться, нагло используя природное обаяние, потому что не могу не осознавать, какую власть имеет над Ухеном. Ну уж нет, пусть тоже помучается. — Это никуда не годится, — относительную тишину, царящую вокруг рабочего места, разрезает до противного безжалостный голос заместителя начальника и по совместительству старшего брата Сонгю. Раньше не так было заметно, что Ким-старший не дружит со своими мозгами, теперь же это даже резало глаза. А сейчас вот и уши. Чего опять разорался-то? Он стоял прямо у стола Нама и требовательно смотрел на него, с грохотом свалив на стол папки. — Что именно? — Ухен испуганно на него покосился. Никогда не предугадаешь, какое у того настроение и что его взбесит в первую очередь. — Всё! Переделай к завтрашней конференции, если все еще хочешь работать здесь. — Но я делал несколько месяцев… Просто укажите на недочеты, и я их исправлю… Кто бы мог подумать, что родные братья бывают настолько разными. Теплый взгляд темно-карих глаз Сонгю с искорками озорства и бесконтрольности. И тут же по-змеиному ледяной и строгий взгляд его братца, который пробирал до косточек так, что хотелось швырнуть в него чем-нибудь, желательно потяжелее, чтобы убить это холоднокровное чешуйчатое. Тот даже не ответил ему, смерив только презрительным взглядом, указал пальцем на папки и отретировался, сверкая прямой спиной в дорогом пиджаке. «За-ши-бись», — четко по слогам проговорил Ухен про себя. И что теперь ему делать? Какой Сонгю, если здесь работы хватит на двадцать лет вперед… Он жалостливо заскулил и растянулся на стуле, мня себя маленькой лужицей. Замечательное утрешнее настроение, которое обещало подпитывать его энергией целый день, было окончательно испорчено. И обиднее всего, что ни за что. Разве Нам не старался, собирая информацию, упорядочивая и разжевывая ее начальству? Он все сделал правильно, так за что теперь должен был терпеть эти закидоны от начальства? Уволиться, что ли… С его губ вырвался измученный вздох, когда он снова посмотрела на кабинет Сонгю, из которого тот еще ни разу не выходил. Наму бы очень хотелось хоть как-то показать тому свою заботу, ведь он, должно быть, до сих пор не выздоровел. Но теперь на это времени катастрофически не хватало. Делать было нечего, ибо увольняться он пока не планировал, поэтому открыл первую из разбросанных папок и принялся вычитывать сложные предложения, написанные в вычурно-официальном тоне. Вокруг него начало накапливаться все больше бумаг и книг по необходимым темам. Час за часом растворялся в навсегда ушедшем времени, а бумаг меньше не становилось. Наконец, звук знакомого голоса вырвал Ухена из бесконечности цифр, таблиц и рейтингов, и он поднял свои уставшие глаза. — Все еще работаешь? — Угу, — кивнув, промычал Ухен, ища на лице Кима признаки оставшейся болезни. К его удивлению, тот выглядел лучше, чем прошлой ночью. Видимо, лечение обнимашками дало свои плоды. — Как себя чувствуешь? Сонгю по-смешному мялся, стоя напротив стола Ухена и не решаясь подойти ближе. Наму показалось, что тот что-то прятал в правой руке, которую держал за спиной. И оказался прав. На свету блеснула стенка коричневой бутылочки с изображением не то зайца, не то кота — Ухен не успел рассмотреть, потому что тут же начал пялиться на старшего, когда тот поставил ее на стол. С чего это он вдруг удумал ему витамины приносить? — Я уже в полном порядке, а вот тебе не мешало бы запастись силами. Сначала хотел купить тебе корзину с фруктами, но потом понял, что не знаю, есть ли у тебя аллергия на что-то… — Я тоже в порядке, — как назло, голос его подвел, и пришлось откашляться. — Да что ты? Ты себя в зеркало видел? Ухен дернулся из-за мысли быстрее найти зеркало и тут же покраснел, когда понял свою наивность. Сонгю, похоже, вовсе на него не смотрел, предпочитая личику младшего бумаги у него на столе. — Это он заставил тебя? — спросил тот, указывая рукой на маленький ухеновский ад. — Я могу тебе помочь? Пришлось заставить себя держаться в руках и не зайтись благим матом, жалуясь на подарочки замечательного кимовского семейства. Ухен даже губу прикусил, чтобы болью перекрыть гнев, который в любую секунду грозил вырваться наружу. — Нет, не стоит. Не хочу, чтобы он об этом узнал. Пусть поиздевается и поймет, как непрофессионально со мной поступил. — Хм. — На переносице Сонгю возникла морщинка, и весь его вид — о боже! — был до непривычного сосредоточенным и задумчивым. Наму чуть рот не открыл от удивления. — Боюсь, он ничего не поймет, этот тупой кретин… — Обидное ругательство было произнесено самым повседневным тоном, с которым обычно говорят «доброе утро», или «будь осторожна, дорогая». — Прости, что тебе приходится это терпеть. Я понимаю, он делает это из-за меня, поэтому я все исправлю, обещаю. — Каким образом? — Пока не знаю, но у меня ведь будет еще целая ночь, — его тонкие алые губы сложились в некое подобие улыбки, и Ухен понял, куда все это время пялился. — Не мучай себя допоздна, пожалуйста. И обязательно выпей. Нам только кивнул, провожая взглядом уходящую фигуру Сонгю, и с очередным вздохом «пошел ты к черту, Ким-старший» углубился в работу.