Karasu

*** И снова Аой появился в саду самым последним. Только на сей раз он и сам отсел подальше, и Дая с собой сманил. Они зашептались о чем-то, поразительно напомнив Агги болтливых сорок. Разговор хоть и велся на приглушенных тонах, но сопровождался таким эмоциональным накалом, что иллюзия холодного и равнодушного благородства воронов рассыпалась в прах. Агги дремал, время от времени открывая глаза: Аой, будучи чуть младше, сохранил в глубине души вспыльчивость и темпераментность, так свойственную молодым. Отстраненно-спокойный Дай был готов воспламениться в любую секунду – такую волнующую тему они затронули. Аой горячился, все чаще забывая о шепоте. Дай одергивал его и тут же сам допускал оплошность. Рёга метался по скату крыши, изнывая от любопытства. Если бы не внимательный взгляд лидера, он давно бы рискнул целостностью своего оперения, но подобрался бы поближе к спорщикам. — Но я хочу сказать. Пусть знает, что я ему доверяю. Тебе ли не знать, какие люди обидчивые, — если бы Аой спорил в человеческом обличии, можно было бы считать, что последнюю фразу он откровенно прокричал. — А ты подумал о том, нужна ли ему такая твоя жертва? Счастлив он будет жить с обратным отсчетом? – Дай, наконец, вышел из себя, тоже сорвался на крик. — А ты предлагаешь мне сюрприз устроить? Взять и внезапно умереть без видимой причины через пару лет? Так ему приятнее будет? – Аой окончательно перестал задумываться о том, что его могут услышать другие вороны. Прежде, чем Дай нашел, что ответить, рядом с ними опустился лидер. Одного взмаха крыла хватило, чтобы оба старших ворона замолчали и с почтением уставились на главу клана. — Прости, Ино, — первым опомнился Дай и почтительно склонил голову, выражая покорность воле лидера и готовность понести наказание за свой проступок. — Я непростительно забылся. Смиренно прошу прощения и готов быть наказанным, — в тон ему продолжил Аой, замерев в поклоне младшего. Рёга разочарованно вздохнул и с надеждой покосился на дремавшего Агги. Он знал, что в силу молодости и врожденного неуемного любопытства, младший ворон не пропустил ни слова. И Рёга во что бы то ни стало рвался обсудить услышанное. Но он не успел даже сформулировать первый вопрос, не то что перебраться поближе к Агги, когда лидер отдал приказ клану следовать за ним. В то же мгновение пять крупных черных птиц, сверкая отливающим металлом оперением, поднялись со своих мест, чтобы через пару секунд исчезнуть в жарком мареве летнего дня. Место, в которое привел их лидер, выглядело до боли знакомым: тот самый заброшенный угол кладбища, где муниципалитет хоронил сирот, беспризорников и преступников. Агги мгновенно нашел могилу с неумело выбитыми на ней именами и немного удивился, когда понял, что именно она была их целью. Лидер устроился на ближайшем надгробии, жестом приглашая остальных присоединиться к нему. Вороны расселись неровным кругом, по наитию или осознанно оставив один могильный камень пустым. Рёга потрясенно молчал, опасаясь даже голову поворачивать лишний раз. Аой и Дай ощущали себя виноватыми, поэтому старались погасить некую растерянность и озадаченность, вызванные поведением лидера. Они отлично знали, кто похоронен под оставшимся пустым камнем. Значил ли этот жест лидера, что Тора тоже должен присутствовать при разговоре, хоть и таким образом? Агги внимал, не торопясь делать выводы. Он предчувствовал, что сегодняшний день даст ему многие ответы, другое дело, что цена за это знание представлялась ему весьма смутно. — Я не собираюсь задавать вам вопросы, — начал лидер, а остальные вороны окаменели, превратившись в слух. – Я только расскажу вам, без имен, естественно, две истории. Каждый из вас в праве выбрать собственный путь. И нет никакой гарантии, что он даже частью своей будет похож на чужой. Но знать о том, как может сложиться судьба, вам не помешает. Вороны молчали, понимая, что любой ответ сейчас будет неуместен. Лидер помолчал немного, собираясь с духом и словно решая что-то для себя. Потом гордо вскинул голову и начал свою первую историю. Он не упоминал имен, но все как-то сразу поняли, что глава клана предлагал им свой взгляд на отношения Торы и Хирото. То, что они знали друг друга с детства, выросли в одних и тех подворотнях и выжили на одних и тех же улицах, вороны уже знали. Как и знали, что Тора считал своим долгом оберегать Хирото и стараться сделать его жизнь чуточку более легкой и беззаботной, чем та, что вели обычные сироты-беспризорники. Впервые став вороном, Тора испугался. Нет, не себя, не своих странных возможностей. Он испугался того, что не сможет по-прежнему посвящать всего себя Хирото. Теперь часть его времени, его жизни и его души принадлежала стае. Хирото узнал все буквально через пару недель. До этого он едва с ума не сошел от беспокойства, не имея представления, где Тора находится в светлое время суток. После недолгих уговоров Тора рассказал все: о воронах, клане и стае, об ограничениях, которые, на таких как он, накладывала их сущность. Хирото принял все безоговорочно. Гораздо более юный, гибкий и восприимчивый, он не обратил внимания на многие части истории, сконцентрировавшись только на открывшихся возможностях. Они по-прежнему жили вместе, но теперь Хирото начинал свой утро с поглаживания металлически посверкивавших перьев ворона. Большую часть дня Тора проводил в стае, время от времени улетая, чтобы просто показаться Хирото на глаза. Своим острым зрением Тора замечал, как нежно улыбается и слегка краснеет его любимый мальчик, заслышав пронзительное воронье карканье. Они прожили так несколько лет, даже не заметив, как пролетело время. Безоблачное существование оказалось под угрозой, когда Хирото впервые стало плохо. На счастье Торы это случилось поздно ночью, когда он находился в человеческой ипостаси и мог позаботиться о своем сокровище. К утру приступ удалось снять: напичканный анальгетиками Хирото спал, а Тора нервно топтался на подоконнике, не торопясь возвращаться в стаю. Несколько недель спустя все повторилось, разве что боли стали сильнее, а лекарств понадобилось гораздо больше. Еще несколько раз Торе везло, если в такой ситуации можно было говорить об удаче: он успевал хоть немного облегчить страдания Хирото. А потом судьба решила, что она достаточно улыбалась этим людям, и отвернулась в чью-то другую сторону. Приступ застал Хирото вечером в захудалом клубе, где он коротал время до возвращения Торы. Обезумевший от боли Хирото показался отличной мишенью одному из наркокурьеров. Первая доза не стоила для Хиро ничего, зато не только справилась с болью, но и подарила измученному телу странное ощущение эйфории. Оказавшись дома, Тора не смог сдержать удивления. Хирото улыбался, напевал что-то себе под нос и ласкался к Торе, как маленький котенок к хозяину. Тора боролся с собой и странным своим желанием сжать хрупкое тело друга в отнюдь не дружеских объятиях. И он проигрывал эту битву безоговорочно: тонкие запястья, пульсирующие в локтевых сгибах, на шее и висках голубые венки, горький запах природной ванили кружили голову сильнее, чем алкоголь и наркотики. Хирото требовал, настаивал, а когда этого перестало хватать, стал умолять. Тора не смог отказать этим глазам и губам, хотя и понимал, что Хирото пользовался запрещенными приемами. Ночь слилась для них в волшебный фейерверк ощущений и эмоций, а утро только прибавило сюрпризов: Хирото проснулся в объятиях Торы. Ворона не было, хотя солнце поднялось уже высоко и нещадно опаляло крохотную спальню, прорываясь сквозь легкие занавески. С той ночи Тора становился вороном только по собственному желанию. Раз в день он отлучался на пару часов, чтобы отметиться в стае и бросить пару замечаний смотревшим на него с трепетом птенцам. Он не стал скрывать от Хирото, что для него пошел обратный отсчет. Судьба даровала ему свободу превращений, стребовав за это плату в виде продолжительности жизни. У них оставалось всего несколько лет. Хирото переживал, но не слишком. Он знал, что ему самому тоже осталось недолго и наивно надеялся, что в определенный день и час они уйдут из этого мира вместе, держась за руки и улыбаясь друг другу. Лидер впервые позволил себе эмоции, перейдя к заключительной части повествования. Было видно, что ему тяжело дается спокойный, бесстрастный тон и величественная отстраненность от происходящего. Старшие вороны практически не вслушивались, но и тишины не нарушали: предпочитали рассматривать безымянные надгробия и пучки пожухлой от летнего солнца травы. Они уже знали, к чему привела откровенность Торы и впечатлительность Хирото. Они давно попрощались со своим другом, как бы сильно они не пытались убедить младших, что вороны не имеют никаких отношений между собой. — Младший стал зависим от наркотиков. Его личность постепенно разрушалась. Галлюцинации, бред, странные видения и агрессивность преобразили юного ангела. И Тора не мог ничего поделать с этим, — лидер снова замолчал, тщательно выбирая слова для продолжения, когда Рёга не выдержал. — Почему он просто не попросил… как его, Хирото, да? Почему не попросил бросить? Они же любили друг друга. Или нет? – договаривал Рёга уже шепотом, втянув голову в плечи и сжавшись в комок. — И обрек бы любимого на боль? – Агги ответил прежде, чем подумал о том, что стоило бы проявить смирение. Аой и Дай встрепенулись и синхронно вскинули взгляды на лидера: накажет или оставит так? Иноран не сказал ничего. Позволил младшим самим искать ответы. Помолчав еще немного, он продолжил, уже не скрывая истинных действующих лиц за местоимениями: — В одну из ночей Тора влетел в их квартиру в истинном обличии и едва успел увернуться от брошенной в него рамки с их фотографией. Хирото швырял в его сторону все, до чего мог дотянуться, и кричал, плакал, сходил с ума от страха. Казалось, он окончательно сошел с ума и перестал узнавать человека, которого раньше любил больше жизни. Даже наркотик не смог успокоить его. И Тора сорвался. Захотел стать таким же одержимым, как и его любимый. Чем все закончилось, Тора когда-то сказал вам сам, — лидер не забывал ничего. Он соскользнул с могильного камня и сделал круг над кладбищем. Старшие переглянулись, но остались на местах. Если они хоть как-то поддерживали друг друга, то лидер переживал все свои эмоции один, не допуская внутрь себя никого. — А разве нужно обязательно рассказывать все? – Аой задался риторическим вопросом, когда лидер спикировал вниз и снова замер на камне. — Как поступать – решать только вам самим, — твердо ответил лидер, отказываясь принимать ответственность за чью-то судьбу кроме своей собственной. – Можно и скрыть. Абсолютно все – и сущность ворона, и короткую человеческую жизнь, и смертность души. Только иногда одной любви недостаточно. Любимые хотят внимания, постоянного присутствия рядом, возможности мгновенно откликнуться на их зов. И когда ты ворон, ты не можешь этого себе позволить. Тогда твоя жизнь превращается в ад. Постоянные ссоры, недоверие, скандалы. Невыносимо терпеть это раз за разом, особенно когда еще помнишь, как хорошо может быть вместе. И поздно уже что-то менять. Поздно рассказывать, как мало тебе осталось, скольким ты пожертвовал ради того, чтобы провести рядом жалкие несколько лет. Люди не платят такую цену за секс, отношения, любовь. Они получают все даром, — Иноран вздохнул и снова замолчал, задумываясь о чем-то своем. Замолчали и остальные вороны. Более опытные Аой и Дай заподозрили, что лидер сейчас поделился собственной историей. — Знаете, так ведь тоже бывает. Вот ты встречаешь кого-то и словно слепнешь и глохнешь. Что бы он ни сделал, что бы ни сказал, как бы сильно ни ранил, ты оправдаешь его, поймешь и простишь. Заранее простишь. Потому что нет ничего хуже, чем таить в себе обиду и знать, что он не сделает первый шаг. Он просто не ощущает своей вины. И даже такой он остается в твоих глазах совершенством. Долго, безумно долго. Одно плохо: долго, но не всегда. Зрение, слух, разум возвращаются постепенно. Чтобы в один, далеко не прекрасный момент, дать тебе понять, что твой персональный ангел не идеален. Более того, по-настоящему хорошего в нем может быть так мало, что захочется тут же убить себя. Он прекрасен настолько, что миллионы людей, не задумываясь, продадут душу за ночь с ним. И он пользуется этим. И даже не пытается скрыть, — отрывистые фразы скатывались подобно камням, оставляя за собой глубокие борозды. Агги чувствовал, как тяжелеет на сердце. Даже не зная подробностей, он догадался, что сейчас должен испытывать лидер. Срок его жизни в обличие человека и ворона подходил к концу. И он проводил свои последние дни в одиночестве. Рёга хотел что-то сказать, но вовремя опомнился. Он внимательно посмотрел на лидера и первым сорвался с места, торопясь вернуться в сад. Ответов не появилось, зато вопросы терзали его сознание с утроенной силой. О ком рассказал лидер? Уж не о себе ли? И как тогда нужно было поступать? Рёга чувствовал, как мысли мечутся в безумном хороводе, не имея возможности принять стройный вид. Агги колебался. Сделать выбор оказалось невероятно сложно. И тот, и другой ход событий слишком дорого стоили. Разве что следовало найти еще один вариант и проверить его на себе. Но и тут никто не давал гарантии, что финал будет хотя бы достойным. Подспудно Агги ощущал, что как ни крути, а его история ничем кроме личной трагедии не закончится. И если еще вчера он всерьез собирался больше не видеться с Ледой, разорвать их отношения, которые выглядели столь зыбкими и туманными, то сегодня даже не мог об этом помыслить. За одну ночь их связь упрочилась и окрепла, расправила крылья и яркой ночной бабочкой трепетала в груди Агги. Разрушить ее было бы преступлением, таким же безжалостным и жестоким, как и продолжать укреплять. Бесконечно балансировать на грани невозможно, когда-нибудь придется сделать выбор и шагнуть в ту или иную сторону. Агги пообещал, что всеми силами будет оттягивать этот момент, чтобы подарить Леде как можно больше времени, проведенного в любви и нежности. Аой решил для себя все и сразу. Знавший цену одиночеству, он стремился узнать и другую сторону жизни. Ему казалось, что он уже встретил человека, которому готов был рассказать о том, что из себя представлял. И пусть Дай не поддержал его, придерживаясь противоположной позиции, Аой был настроен более чем решительно. По одиночке крупные черные птицы вернулись в сад и расселись на отдалении друг от друга. Всем нужно было время, чтобы осознать то, что они услышали, и принять собственное решение. Аой так явно маялся от нетерпения, опасаясь, что его решимость улетучится с наступлением ночи, что Дай даже сделал ему замечание. Абсолютно невинная по сути своей фраза спровоцировала ссору. — Ты знаешь его два дня! Два! Дня! И ты готов ради него умирать? – Дай горячился, явно поражаясь легкомыслию друга. — Вот именно. Я его знаю, — Аой завелся с пол-оборота. Не в его привычках было уступать в споре, какой бы ни была его причина. – А ты в себе и за несколько лет не разобрался. Или ты думаешь, он будет до старости ждать, пока ты поймешь, как тебе лучше: с ним или без него, — в запальчивости Аой попал явно в самую точку, потому что Дай взлетел, чтобы через секунду оказаться рядом со своим обидчиком. — Я не хочу, чтобы он страдал, — в человеческом обличии Дай бы процедил эти слова сквозь зубы. На что Аой только кивнул насмешливо: — Конечно-конечно… А сейчас он ни капельки не страдает. Это же радость, когда любимый человек постоянно отмалчивается, демонстрирует недоверие, невесть где пропадает по полдня и никак не отвечает на ласки. Ты бы хоть подумал, каково ему. Ты как собака на сене: и отпустить его не можешь, и взамен ничего не даешь. Или ты думаешь, он тебя всякого любить будет? – Аой уже откровенно бил на поражение, не отстаивая свою позицию, но пытаясь открыть Даю глаза на его собственное поведение. — А ты хочешь, чтобы я как лидер доживал последние дни в одиночестве? Ты думаешь, он бы сейчас согласился на это? – выкрикнул Дай и тут же замолк, словно его оборвали. Агги повернул голову и заметил, как лидер опустился на скат крыши и устало окинул взглядом бросавшихся друг на друга старших. — Вы еще подеритесь. Только обязательно, чтобы перья летели. И младших научите, и меня развлечете, — лидер шутил, но Дай и Аой виновато потупились и синхронно скользнули в разные стороны, словно это не они только что наскакивали друг на друга, как бойцовские петухи. – А теперь поговорим серьезно, — клан тут же подобрался и внимательно уставился на лидера, недоумевая, что еще тот хотел сказать. – Раз уж вы такие догадливые, то я добавлю в историю немного деталей. А заодно кое-что объясню. С этого, пожалуй, и начнем. Агги не вовремя подумал, что будь они людьми, то зашуршали бы листочками и карандашами, дабы ни одно слово лидера не проскользнуло мимо. Но воронам стоило полагаться исключительно на собственную память. — Никогда, слышите, ни-ког-да не возлагайте ответственность за свои чувства на другого. Человек, которого вы имели неосторожность полюбить или захотеть, совершенно в этом не виноват. И он изначально не ставит себе цели довести вас до белого каления. Пока вы не дадите ему знак, не откроетесь, не позволите прочитать вас, как раскрытую книгу, он даже знать не будет, что это именно к нему вы дышите так неровно. И если ваш самый любимый, самый дорогой и желанный, наплюет на то великое чувство, что вы так бескорыстно бросили к его ногам, то винить вы в праве только себя. Оттого, что вы кого-то любите, этот кто-то вас любить не обязан. Он вообще ничем вам не обязан. Перестаньте считать, что своей безудержной страстью вы делаете одолжение. Ничего подобного, уж поверьте мне, — лидер ненадолго замолк, а клан задумался, что же последует дальше. – Долгое время я считал, что он идеален. Красивый странной, чуждой нашему миру красотой, одновременно хрупкий и сильный, одержимый искусством и невероятно тщеславный. Я нарисовал себе этот образ и влюбился. Без сожалений бросил на жертвенный алтарь все, что у меня было. Вот только мою жертву мой персональный бог отверг, счел недостаточной. И тогда я словно прозрел. Стал замечать, что единственной его любовью была даже не его драгоценная скрипка, а он сам. Что больше всего на свете он ценил восхищение и поклонение. И он не собирался давать ничего взамен. — И вы оставили его? – Агги сначала спросил, а потом подумал, не клевал ли его в последнее время Рёга. Он уже второй раз влезал со своими замечаниями в монологи лидера. — Не сразу. Не сразу…, — Иноран вздохнул, на время погружаясь в воспоминания. – Я хотел все изменить. Заставить его как-то реагировать на меня. Я надеялся, что смогу достучаться. Я хотел добиться от него хоть каких-нибудь чувств. А он, поняв, что я, наконец, очнулся и вырвался из плена его сокрушительного обаяния, просто потерял ко мне интерес. — И вы по-прежнему считаете, что он не виноват? – Рёга очнулся, вклиниваясь в монолог лидера и успокаивая занервничавшего было Агги: не он один изнывал от любопытства и нарушал правила. — А разве он виноват? – здесь была бы уместна грустная, усталая улыбка бесконечно одинокого человека, но вороны не умели улыбаться. Суровые, сердитые птицы смотрели друг на друга черными блестящими глазами и молчали. – Он такой, какой есть. И вправе таким и оставаться. Я хотел изменить его для себя. Кто из нас оказался в итоге большим эгоистом? — В любви, как и во всем остальном, стоит, прежде всего, оставаться собой. И не мешать другим быть теми, кем они хотят, даже если нас это не устраивает, — резюмировал Дай, явно переосмысливший ситуацию и сделавший для себя выводы. — Плата за ошибки всегда берется с чудовищными процентами, — тихо пробормотал Аой, но все не только услышали его, но и догадались, что он имел в виду. — Во всем виноват только я. Мне и расплачиваться, — в этой фразе не было смирения и покорности, не ощущалось обреченности и безысходности, но явно присутствовал свободный выбор и твердое решение следовать собственному пути. – Что-то мы заговорились сегодня, — лидер окинул взглядом кусок старого сада, вплотную примыкавший к дому. Большинство птиц давно разлетелись, разве что по-прежнему в одиночестве сидел неподалеку Мизуки, да парочка крупных, явно старших воронов шепталась о чем-то, устроившись на коньке крыши. — Что это они? – удивленно поинтересовался Рёга, заметив, как одна из птиц нежно взъерошила перышки другой. Такое поведение часто нелюдимых, серьезных воронов поставило в тупик не только младших, но и старших членов клана. — Такого никогда раньше не было, — сейчас лидер мог бы улыбнуться искренне. – Но им повезло, если это можно так назвать: даже узнав друг в друге воронов, они не смогли расстаться. Так романтично, не правда ли? – Дай и Аой бросили друг на друга оценивающие взгляды и хрипло закаркали, не имея возможности воспользоваться человеческим смехом. Рёга отвернулся, дабы не выдать свою догадку и не навлечь на себя гнев таких вспыльчивых временами старших. Но это не мешало ему искренне верить, что из этих двоих получилась бы отличная пара. Агги взлетел в воздух, ловя крыльями восходящие потоки, и торопливо покинул сад. Он только что признался сам себе, что не хотел бы видеть Леду вороном. Особое удовольствие Агги находил в том, чтобы оберегать такого хрупкого человека. Его мысли и чувства были свободны от той двойственности, с которой постоянно боролся Агги: не все, что казалось приемлемым воронам, могло уложиться в людскую систему ценностей. Агги любил Леду таким, каким его видел и знал. И целиком соглашался с лидером и старшими, что любимого нужно принимать таким, как есть. Окружающие – не глина, а жизнь – не урок пластического творчества.