Ближе

Oh, when the clouds are burned, О, когда облака опалены, Open up my window, Открой моё окно, I see the sky's still blue. И я увижу, что небо по-прежнему голубое.

Она

Сейчас единственное, что мне хочется — это закончить жизнь самоубийством? Разве не так говорят герои во всяких романах, когда какая-то жизненная ситуация ломает их? Наверное, так. Но в том-то и дело, что моя жизнь — не книга. Точно не книга Сейчас мне хочется заплакать. Да, наверное, так. Присесть в углу, поплакаться в подушку, проклясть весь мир, а затем, со спокойной улыбкой, наверстывать время, которое я потратила, плача в углу. Наверное, стоит сделать именно так… но это же я. Поэтому сейчас я сижу в своей комнате с широко открытыми глазами, чтобы не заплакать. На улице то и дело грохочет гром, видно полыхающие молнии вдали, а небо самое что ни на есть черное… такое черное, что, кажется, сам черт спрыгнул с небес, чтобы наказать грешников. И меня. В чем я провинилась? Возможно… не знаю. Никогда я не отличалась догадливостью. Я никогда не стремилась к чему-то, никогда не делала то, что нравилось бы мне. А что, если я за это и расплачиваюсь? Сейчас это неважно. Чувство ненависти ко всему миру прошло, словно его и не было, испарилось и растаяло, как тает снег с приходом теплых дней. Ну, поссорилась с… родителями? Пускай, поссорилась. Страшно поссорилась. Кричала, металась, даже душа не могла себе найти места в моем теле. А после этого меня заперли в ванной, сказав, что я абсолютный психопат. Сказав, что мне нет места в их мире. Я поверила. И хочется сказать: «Я не боюсь». Хочется сказать: «Всё в порядке». Но это не так, абсолютно не так, и сейчас я чувствую эту боль ещё сильнее, нежели привычнее. Эта боль отрезвляет, с каждым порезом на своей коже я чувствую себя лучше. Сильнее. Человечнее. Мои бедра уже все истекли этой противной кровью, которая выказывает мое ничтожное естество. Глупая. Наверное, так подумают всё. Даже я так и считаю. Но это мне помогает. Я словно убегаю… но вот от чего? Неважно. Уже неважно. The scientist: Очень больно? А сердце замирает, будто чувствует, что он переживает эту боль вместе со мной… становится тепло и хочется чувствовать. Быть ближе. Plastic: Очень-очень. The scientist: Знаешь, что нужно сделать, чтобы не чувствовать эту боль? Plastic: Если бы… а ты знаешь? The scientist: Улыбнуться. И я улыбаюсь… да, это глупо, но, глядя на сообщение, на моих губах расцветает улыбка, а сердце бросается вскачь. Да, наверное, это действительно глупо. Но я чувствую. Чувствую, как уходит моя боль, и все ранения моментально заживают. Накатывает такое медленное чувство эйфории, а я всё ещё чувствую улыбку на устах. The scientist: Мне иногда кажется, будто бы ты здесь, рядом. Просто я тебя не вижу. Plastic: Тебе не кажется. Я чувствую, что он где-то здесь: в этих тенях, в этих призраках мрака, даже в этом гневном ударе молнии… я чувствую. Оборачиваясь назад, я вижу его, а потом он исчезает. Но это чувство остается, и оно наполняет мою пустую оболочку смыслом, я хочу гореть и жить. Хочу знать, что дышу вместе с ним. Plastic: Только что на небе зажглась твоя звезда. The scientist: Эй, это было секретом… а как ты узнала? Plastic: Мне кажется, она ярче всех. Прямо как ты. Но это я, разумеется, не напишу. The scientist: А мне кажется, что твоей звезды нет. Plastic: Как мило, спасибо. The scientist: Я не это имел в виду, просто… мне кажется, что ты словно потухшая звезда, что ты когда-то давно упала с неба. И теперь ты здесь, со мной. Рядом. Plastic: Когда ты успел стать писателем? The scientist: Это произошло, когда я встретил тебя. Я закрываю глаза. Жмурюсь, кажется, после этого польются слёзы. Поднося руки глазам, я понимаю, что кожа сухая… я не заплачу. Не сейчас. Сейчас не время плакать. Plastic: Я открыла в тебе тайные способности, можешь меня поздравить. На сердце падает пелена уюта. Знаете, будто бы я чувствую, что всё, что я делаю именно сейчас — правильно. Словно понимаю, что мое место здесь, именно с ним. И это так правильно. Нужно. Словно мы два кусочка одной картины, которым необходимо быть вместе. The scientist: Я открыл в тебе намного больше. Plastic: Спасибо. Я шепчу это слово. Оно прозвучало слишком хрипло, глухо, и даже в этой тишине его было почти что неслышно. Оно прозвучало благодарно. Со всей любовью, со всей грустью, с которой можно было его произнести. Я словно говорила не «спасибо», а «люблю». Это действовало на меня успокаивающе, и я поднялась с колен, смело глянув в свое отражение. Кровь засохла у меня на коже. Казалось, я сделала немного порезов, но довольно глубоких. Так и было. Ещё раз вдох. The scientist: Всё будет хорошо. И я верю. Верю, отдаю всю свою душу в эту веру, верю самоотверженно и понимаю, что это чувство спасает меня, мне становится лучше. Хочется даже смеяться, но страшно это сделать. Боюсь услышать истерический хохот. Такой болезненный, противный смех. Plastic: Знаешь, чего я хочу? The scientist: Удиви меня. Plastic: Я хочу смеяться… The scientist: Вместе? Давай. Прикрывая веки, единственный звук, какой я слышу — его смех. Этот смех настолько искренен и заразителен, что я сама не сдержалась от улыбки, а затем услышала, как сама начала смеяться. Становилось… легко. Эта легкость пришла быстро и неожиданно, но от неё хотелось жить. Plastic: Ты волшебник. The scientist: Ты так думаешь? Plastic: Я знаю это… ты действительно волшебник. Не понимаю, что ты со мной делаешь, но это волшебство. Мне казалось, что такого не бывает. The scientist: И мне так казалось. Я не могу избавиться от улыбки. Раньше и не задумывалась об этом, но сейчас я просто не могу это сделать. Даже не хочу. Plastic: Ты всё ещё здесь? Я жду ответа несколько минут, которые равноценны вечности. The scientist: А куда я мог уйти? Plastic: Я просто хотела пожелать спокойной ночи. The scientist: Засыпай. Я буду ждать. Я несколько минут, а может часов, смотрю в телефон, пока блаженная пелена не окутывает мои глаза, и все мои мысли остаются где-то далеко. Но он… Он всё ещё здесь. Я чувствую это…