Ближе

I, I see youʼre going Я вижу тебя So I play my music, watch you leave И включаю музыку, глядя, как ты уходишь.

Он

— Что сейчас случилось? — Ник встревоженно подался плечами вперед ко мне. — Я ничего не понял, — он покачал головой, мягко намекая мне, что хочет услышать от меня хоть что-то. А я не мог. Странно признаться, но я был потрясен. Хотя нет… это слишком мягко сказано. Я был уничтожен. Это чувство ни с чем не сравнится. Я не чувствовал себя, не слышал свои мысли. Моя душа все еще оставалась с Ней. Это была пытка… сейчас я должен продолжать учебу, идти в кабинет, в то время как она… что с ней? Ох, Господи, это так жалко, думать все время об одном человеке, но как-то так получается, что думаю только о ней. — Эй, друг, ты здесь? — Ник потормошил меня за плечи, пытаясь привести в чувство, но я все еще сидел на полу в коридоре, в то время как все дети уже разошлись по кабинетам, мрачно перекидываясь фразами об инциденте, который только что произошел. Инцидент? Действительно? Такое чувство, что стихийное бедствие. — Ты меня пугаешь, — честно произнес Ник. — Так ты мне объяснишь что-то, или тебя успокаивать также, как я только что успокаивал Диану? — я покачал головой, вернувшись в реальность, и он, радуясь тому, что я, наконец, здесь, спросил: — Так что произошло? Потому что всю ахинею, что здесь произошла, я, по-видимому, пропустил, — помрачнев, сказал он, а я в своих мыслях добавил: «Повезло тебе». — Я, если честно, сам не понял, что произошло, — неловко начал я, вовсе не понимая, почему должен делится этим с ним. — Мы столкнулись с Василисой у выхода из кабинета, затем она вышла, а я еще остался спросить кое-что насчет задач у учителя, — я выпустил судорожный вздох, — затем выхожу: она плачет, Диана плачет, и я сразу понял, что что-то случилось с Василисой, так как она была очень бледной… короче, не знаю, что я сделал, но, по-моему, ей стало лучше…, а сейчас ее увезли в больницу, — как на духу выдал я, не углубляясь в детали, но в голову сразу же бросились картины наших объятий, ее рыданий на моем плече, ее смех в перерывах между всхлипами… я один не понимаю, что со мной, но сейчас больше всего на свете мне хочется бросить все и уйти к ней в больницу, ожидая того, как я только увижу ее. Живой и невредимой. Что она, черт возьми, со мной делает? Мы друг другу никто. Никогда друг друга не видели ранее, никогда не общались друг с другом. Я даже большинство годов учебы не знал, как ее зовут, и мне на это было плевать. Так почему же сейчас я так хочу узнать каждый миллиметр ее кожи? Почему я хочу слышать ее смех, почему я хочу, чтобы она, если и будет плакать, то только от счастья? Не думал, что однажды буду вести себя, как влюбленный подросток…, но сейчас я не хочу ничего, только слышать ее, слышать, как бьется ее сердце. Я хочу узнать ее. Но зачем? Привязанности делают человека одержимым. Мне они не нужны, по крайней мере, сейчас. Я и без этого становлюсь каким-то сумасшедшим от мыслей об этой девчонке… — Ты все еще здесь? — вздохнул Ник, проведя руками перед моим лицом, а затем, увидев признаки моего присутствия, спросил: — На урок, как я понял, мы не идем, да? Я кивнул, потому что действительно не считал нужным идти теперь куда-то. Голова болела от невысказанных мыслей, и, как только мы с Ником вышли на улицу, я остановился, взял в руки сигарету и зажег ее, затем сделал первую затяжку. Мне нужно было расслабиться. Уже множество дней у меня чувство, будто бы еще одно неправильное слово, и у меня наступит взрыв, и я просто умру от переизбытка эмоций. Почему все не может прийти в норму? Почему я не могу почувствовать себя обычным подростком? — Ты к себе? — спросил Ник, косясь на сигарету: он всегда недолюбливал мою привычку курения. Да кто ж ее любит? Мне и самому невдомек, почему я курю… нет, я не то чтобы заядлый курильщик, но когда мне нужно отгородиться от своих мыслей — то мне просто необходима сигарета, как следующий вдох. — Да, наверное, — выдохнул я. — В школу уже возвращаться не буду, — добавил я. — Сегодня вечером еще концерт, — напомнил мне друг, я же кивнул, вспоминая о том, как нам предлагали сыграть в одном хорошем клубе. Я улыбнулся, вспомнив об этом. Музыка для меня была прибежищем. Спасательным кругом. Она словно вытаскивала меня из проблем. Когда я пел, мое плохое настроение сразу же менялось хорошим… и мне становилось хорошо. Я был на седьмом небе от счастья, когда делал то, что люблю. А музыка — это моя собственная вечность, в которой только я один, сам с собой. Там я себе король, сам себе судья… когда я пою, я отрываюсь от этого мира и чувствую себя другим. Я чувствую себя лучше. — Хорошо, тогда до встречи, — говорю я между затяжками, — в восемь в клубе, — произношу я, на что друг осторожно кивает, видимо, думая о том, что каждое слово со мной сейчас по-настоящему взрывоопасно. Что ж, он слишком хорошо меня знает. Я оборачиваюсь в сторону своего дома и, медленно перебирая ногами, направляюсь туда. Мне бы сейчас хотелось ещё побыть немного на улице, просто посидеть на асфальте, побыть наедине с собой, но я понимаю, что ещё больше мне хочется написать одному человеку, без которого мир мне кажется не таким красочным. Ах, да, точно, я забыл — дома ведь меня никто не ждет. И вряд ли будет ждать завтра. И послезавтра. И оставшиеся дни этого года. В нем так же одиноко, как и на этой хмурой улице, вид которой вещает о том, что скоро будет дождь. Возможно, я бы сейчас мог заплакать, рассказывая вам свою жалкую историю. Расплакаться так, как плакал восьмилетний мальчишка, семья которого умерла в автокатастрофе. А затем умер мой дедушка. Все мои родственники медленно-медленно умирали… осталась только Захарра, и у меня есть небольшая надежда на то, что она будет со мною всегда. По иронии судьбы в моих мыслях проскальзывают картинки, на которых фигурирую я — одинокий, никому ненужный — стою около могил своих близких. Я там был уже множество раз, но до сих пор мне снятся сны с таковым участием, когда я иду туда впервые. Иногда мучит совесть по тому поводу, что я так легко отпустил их, но создается вопрос: какой смысл думать, что они всё ещё здесь? Моих родителей уже нет. Они гниют в могиле. Вот и всё, конец. Больше здесь нет слов. Как только я добираюсь до дома, то беру телефон, открываю диалог и пишу ей: The scientist: Ты здесь? Прошла минута. Возможно, две. Я всё ещё пялюсь в телефон, ожидая хоть какого-то ответа, но его не поступает. Затем пишу ещё раз, ожидая: The scientist: Можешь говорить? Но ответа нет, и я всё ещё один. Никого нет рядом, только тишина настигает меня со скоростью света.

Она

Мысленно я прокляла своих родителей. Мысленно я прокляла весь мир. Я опять проснулась, и этот день отметился огромной болью. Это было так неожиданно, но я почти сразу почувствовала то, что мне сложно дышать. Да, да, я дышу, но это так трудно делать, словно я нахожусь под одеялом, и там просто-напросто нет воздуха. Все свои силы я приложила к тому, чтобы подняться с больничной койки, хотя все мышцы болели, но я, как могла, пыталась отгородиться от этой боли, отложив её на далекие проулки моего подсознания. — Что вы делаете?! — послышался посторонний голос, и я резко открыла глаза, потому что ранее держала их закрытыми: слишком болезненно было открывать их. — Это вы мне? — неловко начала я, до сих пор не понимая, кто ко мне обращается, так как перед глазами маячил только размытый силуэт, очертания которого мне стали понятны только спустя несколько секунд. Это была довольно молодая девушка в больничной одежде, и я подумала, что она, должно быть, медсестра. В голове у меня всё ещё стояли вопросы по поводу того, что со мной происходит, но я предпочла ничего не говорить, как только она прикоснулась своей рукой к моей и повела меня обратно к кровати, на что я не сопротивлялась, а наоборот подчинилась её воле. — Вы медсестра? — решила рассечь тишину я, думая, что услышу положительный ответ. — Нет, милая, — доброжелательно улыбнувшись, ответила она. — Я твой психолог.