Ближе

We're both unsettled nighttime creatures, Мы оба неустроенные ночные создания, Shadow preachers, nighttime creatures. Проповедники тени, создания ночи.

Мне было неловко. Возможно, неуютно и дискомфортно. Я должна была бы сейчас радоваться, что кто-то решил взяться за меня и помочь мне с моими проблемами, но… на данный момент я была не готова. Попросту не готова. Горечь поселилась в моем теле от того, что я до сих пор не видела отца, но психолога он ко мне уже подослал, что очень… забавно? Становилось больно. И эта боль была не так проста, как казалось сначала. Совершенно незримая, она ранит в самое сердце, медленно вынимая кинжал, дразня, а затем наносит новый, полный силы удар. — Василиса, — женщина взмахнула ресницами, глядя в мое лицо, отчаянно пытаясь прочитать, что я сейчас испытываю, — ты готова меня слушать? — в тело вонзаются миллионы иголок, словно от нежданного удара, и я вздрагиваю, как только ощущаю, что кровь отливает от моего лица. — Да, готова, — спокойно ответила, не придавая значения дрожи в руках, и я постаралась расслабиться, но вышло слишком жалко. — Как, говорите, вас зовут? — вежливо переспрашиваю, до боли сжимая руки в кулаки. — Меня зовут Александра, — доброжелательно произнесла она, пытаясь найти со мной общий язык. — Не обращайся ко мне официально, я хочу быть твоим другом. — Хорошо, — не зная, как реагировать на ее слова, ответила я, и из моих уст вырвался непроизвольный вопрос: — Когда меня выпишут? — и вновь я кусаю губы и заламываю руки, а на ее лице воцаряется понимание — видимо, знает о неприязни людей к больницам, где даже запах забирает вас в атмосферу болезней и смерти. — Тебя выпишут завтра, — она мягко опустила глаза, словно извиняясь за то, что меня не выписали сегодня, на что я ничего не ответила. — Ты знаешь уже о том, что с тобой произошло раннее? От напоминания о тех приступах удушья у меня началось легкое головокружение — минутное помутнение сознание, в котором я почувствовала привкус крови и нехватку воздуха, и я, внутри борясь со своим страхом, ответила: — Немногое, если честно, — вздохнула я, — мне никто не потрудился объяснить об этом, — словно оправдываясь, бормочу я. — Понятно, тогда я тебе кратко объясню, чтобы не утруждать тебя дополнительным грузом, — сказала она, а я навострила уши, настроившись слушать ее рассказ. — Так вот: у тебя гипервентиляционный синдром, который характеризуется затрудненным дыханием. Дело в том, что это заболевание совершенно не связано с дыхательной и другими системами, оно напрямую связано с нервной системой. То есть из-за того, что ты испытывала много стрессов, возможно, чувствовала себя плохо или тебе просто казалось, что плохо, а ты себя убеждала в этом, у тебя и проявился этот синдром. От него можно избавиться так же легко, как и он появился, только нужно узнать в общении с тобою для начала, правилен диагноз медиков или нет, — она рьяно улыбнулась, готовая вступить в бой. — Так что сейчас мы именно это и будем делать. Я тебе буду задавать простые вопросы, а тебе всего лишь нужно дать краткий ответ. Прошу отвечать правду, чтобы не было никаких затруднений, ведь мы же хотим быть здоровыми, правда? — с задором произнесла она, на что я ответила: — Да, естественно, — и умиротворенно ожидала вопросов. Конечно, мне немного было непонятно такого рода вмешательство в мою личную жизнь, но я сдержалась и не проронила ни слова по поводу этого. Это ведь просто психолог, и рассказать, почему папы возле меня все еще не было, она, думаю, не сможет. Но, возможно, это и к лучшему. Возможно, мне лучше не знать, по какой причине папа предпочел остаться вместе со своей дамой сердца, а не со мной. Я ведь выдержу. Всегда терпела, со временем ничего не меняется. — Так, хорошо, — сказала она, беря в руки блокнот и что-то попутно в нем зачеркивая, — ты когда-нибудь чувствовала недостаток внимания? Если да, то где, может, в семье, школе или среди подросткового коллектива? — Да, чувствовала, — сухо ответила я, не желая углубляться в детали, но все же добавила: — везде, — произнесено бесстрастно, с мягким намеком на то, что мне эта тема немного не по душе, но Александра его не заметила или просто сделала вид, что не заметила, и продолжила свой расспрос: — Возможно, ты чувствовала себя подавленной в последнее время? — спросила она, вновь черкая что-то на листе и из-под ресниц глядя на меня. — Да, наверное, — сказала я, немного не понимая, о чем именно она говорит, – но это мое привычное состояние… я, если честно, не очень жизнерадостный человек, — увильнула я, и она, кивнув, задала последующий вопрос: — Кроме внутреннего давления, ты чувствовала какие-либо расстройства питания, изменения в образе жизни? — Ну, у меня часто пропадает аппетит, и я могу есть раз на день, а могу просто съесть что-то легкое или попить чай и все, — вспоминая, произнесла я, на что Александра вновь кивнула. — Не чувствуешь ли ты себя лишней? Ты являешься хоть иногда главой команды в каких-либо конкурсах, соревнованиях? — Ну, нет, лишней, наверное, не чувствую… может быть, иногда посещает чувство, что я никому не нужна, но у меня есть подруга, которая со мной делит довольно-таки многое, поэтому это чувство быстро исчезает… а насчет второго — категорически нет… — Выступала ли ты когда-нибудь на публике? — не медля, произнесла иной вопрос, и меня обдало волнением, которое я сразу же постарались отбросить, понимая, что это что-то вроде исповеди, и нужно говорить только правду. Или, по крайней мере, попытаться. — Ну… я выступаю в клубе, — пристыженно глядя в пол, произнесла я, — но никто не знает… потому что я предпочитаю выступать в маске, только на выходных, — выдохнула я, стараясь не натыкаться на ее взгляд. — Я с отцом еще не говорила по этому поводу… можете ему не рассказывать? — не скрывая раскрасневшихся щек, попросила я. На мое удивление, когда я подняла глаза и, наконец, посмотрела на нее, то не увидела ни осуждения, ни какого-либо другого неприятного чувства, а только любопытство и одобрение. — Конечно, не расскажу, — радостно провозгласила она, — я даже больше тебе скажу, это очень хорошо действует на твое восприятие мира и уверенность, так что не прекращай, выступай там и дальше. Это мой тебе совет, хорошо? Возможно, однажды, ты не побоишься и выступишь без маски… Я мягко хихикнула. — Вряд ли это когда-нибудь случится, — произнесла я, думая о том, что же будет, если я сниму свою маску. Катастрофа? Возможно, да. — Кто знает, — усмехнувшись, произнесла женщина, а потом задала следующий вопрос, на который последовал неуверенный, но правдивый ответ.

***

На город упала ночь. Так долго тянется время, когда ты один. Казалось, что этот день мучил меня вечность, и эта вечность была очень глупой и даже неправильной. Я все думала об отце, о боли, которую причинил мне он и его отношение ко мне. Это так странно… вроде бы я и помню те чувства, которые посещали меня во время приступов, но они ничем не хуже этих. Это как будто две стороны медали, каждая из которых добивает и добивает меня, вытаскивая из меня последние жизненные силы. Чувствуй. Живи этой болью. Узри, как ее богатство разливается по твоим венам. Она всегда будет здесь, и стоит тебе лишь вспомнить о ней — она будет взрываться с новой силой. Это действительно так. Когда не слышишь, не видишь, не думаешь о ней, то весь мир приобретает разноцветные краски, и ты чувствуешь себя лучше, а когда вспоминаешь, чувствуешь ее, то он вновь становится черно-белым и непонятным, черствым и сырым. Но я все еще жду. Не могу закрыть глаза, потому что знаю, что вот сейчас откроется дверь и войдет мой папа. Что он прижмет меня к себе, обнимет и поцелует в висок, при этом приговаривая, что все обязательно будет хорошо и что это все временно, что он заберет меня домой. Я смотрю на дверь, будто бы мысленно уговаривая ее открыться и показать мне облик моего отца, но ничего так и нет. А я жду. Уже довольно поздно, и в окне я вижу, как люди выключают свет в своих домах и ложатся спать, а я все продолжаю смотреть на дверь с немым диалогом, замершим в моих устах, и жду чего-то, будто бы жажду своего спасения, которого на самом деле нет. А затем я засыпаю. Это происходит так, словно следующий вдох стал для меня слишком тяжелым, и я закрыла глаза. Я не поняла, когда именно уснула, и который был час, но единственное, что я отчетливо сохранила в своей памяти, так это то, что его не было. И осознание этого ударило меня сильнее, нежели смог бы ударить любой нож, коснувшийся моего тела. Завтра я буду падать. Завтра я буду расстраиваться… завтра я буду плакать… завтра я буду медленно умирать… но это всё будет завтра, а пока что нужно уснуть… закрыть глаза и уснуть…