Ближе

And if you're warm then you can't relate to me. И если тебе тепло, ты ко мне не прикоснешься. From the floor to the floor От земли до земли, And the sky to the sky, И от неба до неба, You've got to love and adore and the rest is a lie, Ты должна любить и обожать, а остальное все ложь, And if you're warm, then you can't relate to me. Но если тебе тепло, ты ко мне не прикоснешься.

Она

У меня дрожат руки. Я тереблю ими свое платье, пытаюсь успокоиться и вдохнуть полной грудью, но легкие словно отказывают. Так, главное, чтобы не было приступа. Главное, чтобы я не задыхалась. Проделала несколько упражнений, о которых мне рассказывала Александра, и стало чуточку легче. Всего-то на одну секунду мне кажется, что всё приходит в норму. Дыхание успокаивается, а я сижу за сценой и перебираюсь в другую одежду, желая выйти через служебный вход. Здороваюсь со знакомыми работниками клуба и яро собираюсь, потому что для меня сейчас существует единственная прерогатива — убраться отсюда как можно скорее. Куда-то далеко-далеко, желательно, домой. Поэтому я накидываю на себя свой шарф, зимнюю куртку, шапку с оленем, которую я обожаю носить зимой, и быстро сматываюсь отсюда. Нельзя сказать, что я была расстроена. Я не пела уже долгое время, так как всегда была чем-то занята, либо от отца сбежать не могла. И я думала, что сегодня будет своеобразное «возвращение». Все должно было пройти отлично. Я долго тренировалась, желала, чтобы песни вышли чудесными. Но я не ожидала, что здесь будет он. И уж точно не ожидала, что он узнает меня. Да, да, я знаю, что он узнал. Его взгляд говорил об этом красноречивее, нежели мог бы сказать он сам. И мне было страшно. Очень страшно, потому что я чудовищно боялась того, что если он будет смотреть на меня, все тексты песен выйдут из головы, а на свое пение я вообще не буду обращать внимания, ведь он здесь. Но всё было наоборот. Я смотрела на него, и мне хотелось петь. Хотелось удивить его. Показать, какая я на самом деле. Ранее я никому не открывала свою другую сторону, а когда открыла ему — мне стало легче. Я поведала ему свою тайну. Тайну, которую суждено узнать только ему одному. Мне стало легче. Меня отпустило мое тяжелое бремя, и это всё только благодаря ему. А сейчас я должна уйти. Убежать, скрыться. Самое главное — забыть. — Милая шапка, — смутно понимаю, что слышу голос. И, ох, это его голос. Его божественный голос, который снился мне по ночам, по которому я в тайне безумно скучала. От его звука мурашки бегают по коже, а в душе взрывается фейерверк эмоций, и ты понимаешь, что зависима от этого, эту зависимость невозможно излечить… можно только поддаться искушению и слушать его весь день, всю ночь, месяцы напролет. Но этой роскоши я, к сожалению, не получу. — Остановись, — доноситься до меня следом, я прирастаю ногами к земле, не в силах сделать следующий шаг. Мною двигает элементарное любопытство и желание услышать его вновь. Узнать, чего он хочет. Провести с ним хотя бы небольшую частичку времени. Это всё, что мне требуется. Лишь бы позволили ещё раз взглянуть на него. Я оборачиваюсь к нему, слыша неспешные шаги, и теперь мне уже официально не нужно никуда уйти, потому что я буду с ним столько, сколько ему угодно. Мне было уже абсолютно наплевать на проблемы, другие заботы, совершенно ненужные на данный момент. Были он и я. Фэш и Василиса. И мне хотелось, чтобы так было всегда. Может, так и будет? Потому что эти мгновения стали для меня небольшой вечностью. — Что? — глупо отвечаю, сама того не понимая, но дыхание учащается, становится слишком быстрым… и это не от болезни, не от слабоумия, а именно из-за него. Я многого боюсь… боюсь боли, смерти, боюсь собственного выбора… но с ним все страхи отступают на второй план, и я чувствую, что живу. Что я ощущаю что-то. Что у меня просто руки горят от нетерпения прикоснуться к нему. Он подходит ещё ближе ко мне. Настолько ближе, что мои барьеры падают перед ним, и я уязвлена и беспомощна, но мне это впервые нравится… быть хрупкой, словно фарфор, и знать, что он меня защитит. Что я буду спасена… — Это же ты, правда? — с усмешкой спрашивает он, становясь ещё ближе, и я напряженно произношу: — Не понимаю… — Куда не посмотрю, повсюду ты, — говорит Фэш, а я на несколько минут теряю дар речи… хотя, нет, не только дар речи, на несколько минут я теряю саму себя. — Галлюцинации? — с усмешкой предполагаю я, немного приходя в себя, но всё ещё нахожусь в прострации, медленно осознавая, что происходит. — Возможно, — ухмылкой отвечает мне, на что я закатываю глаза, думая, что на меня нашло, но настроение действительно улучшается. Скорее всего, от его присутствия. От его присутствия весь мир становится лучшим. — Так что ты хотел обсудить? — мои щеки пылают от неловкости и стыда, но я списываю всё на пониженную температуру, хотя парень чувствует себя, как в своей среде. Удачливый засранец, что скажешь. Поджимаю губы от недовольства. — Может быть, тебя. Может, нас. Я ещё не придумал, — пожимая плечами, говорит он и садится на скамейку, которая наверняка является довольно холодной, но он либо не чувствует холода, либо ему просто-напросто всё равно. Он кивает на лавку, говоря этим, чтобы я садилась возле него. Несколько минут я колеблюсь, понимая, что могу хорошенько заболеть после этого, но все мои опасения быстро отходят на другой план, когда я смотрю на него, и я, недолго думая, сажусь возле него. Неосознанно кладу голову на его плече, и первая мысль, возникшая в голове — убрать ее, и я действительно хочу это сделать, но чувствую, как руки Фэша обвивают мою талию, и на секунду становится трудно дышать, а я борюсь с собой, чтобы вновь не покрыться красными пятнами. — Холодно, правда? — говорит он, и мне становится легче от того, что он пытается меня согреть. Но знал бы он, как в моей душе все пылает рядом с ним, и что мне абсолютно не холодно, а наоборот — слишком горячо. — Да, очень, — непринужденно отвечаю я, поднимая свои глаза, стараясь посмотреть на его лицо, но из-за моего небольшого роста я вижу только очерченный подборок, который был покрытым небольшой щетиной. — Тебе не кажется это странным? Ну, ты и я? Вечер, вот такая атмосфера? — заявляет, а я поднимаю голову с его плеча, заглядываю в его глаза, и мы еще чуточку смотрим на другу друга, а потом… Взрываемся смехом. Радостным, искренним смехом. Таким смехом, с которым люди обычно празднуют Новый год, Рождество. Со смехом, который был создан абсолютно не для нас двоих, но мы были созданы для него. — Ты неописуемый романтик, — говорю я, поглядывая на него, замечая на его лице пылающие смешинки, и от этого мне становится еще лучше. — Я и не пытался им быть, — говорит он. — Поднимись, пожалуйста, — добавляет, а я непонимающе кидаю на него взгляд, но все же поднимаюсь со своего места, ожидая последующих действий. Он снимает свою куртку, которая итак не очень согревала, но теперь он совсем уязвим для мороза, и кладет ее на место, где я только что сидела. Я вновь бросаю на него тот же непонимающий взгляд, хмурю брови… — Вот, видишь, какой я романтик, — ехидно подмечает, а я, наконец понимая мотив его поступков, улыбаюсь и хочу рассмеяться, но вместо этого произношу: — Спасибо тебе, конечно, но… может, наденешь ее? Ведь действительно холодно, — он все еще сидит на своем месте, не поднимая куртки и хлопая по ней рукой. — Василиса, садись, со мной все будет в порядке, — я понимаю, что это неправильно, ведь щеки у него покраснели от холода, и я хочу возмутиться, но, понимая, что он все равно не возьмет куртку, сажусь на нее. Еще несколько минут мы сидим в тишине. Затем он совершенно неожиданно берет мою руку в свою ладонь и, прежде чем я успеваю что-либо сказать, начинает обдувать своим дыханием, и мои замерзшие руки уже совсем-совсем теплые, словно и не было этих холодов. Он хотел, чтобы я осталась здесь, с ним. Хотел, чтобы я была рядом. Он согрел меня даже тогда, когда я считала, что холод слишком силен, чтобы ночью разжечь на нашей улице пламя. На его лице сверкнула улыбка. — Ты сейчас так близко… кстати, я человек неожиданный, так что готовься к тому, что я могу сейчас похитить тебя и забрать в далекие дали, — говорит он, все еще обжигая меня своей прекрасной улыбкой. — Я не против, даже больше тебе скажу, я мечтала об этом, — заговорщически перебирая его волосы, произношу: — А как по мне, далеко, — вспоминая его слова, отрицаю я, — но это же не помешает нам быть ближе, так?.. Не успеваю договорить, как он впивается в меня своими ледяными губами, и через миг они раскаляются, становясь до невозможности теплыми, и это тепло разливается по моему телу, отбиваясь в душе. Вокруг нас абсолютная тишина, слышно только наше дыхание в перерывах между поцелуями и биение наших сердец. Сейчас во мне что-что взрывается, выходит из-под контроля, и я полностью отдаюсь ему и его воли, утопая с ним в этой… любви? Его руки касаются моих, и я сжимаю ладони Фэша как только могу, хочу согреть их так, как он согревал мои. И мне не холодно. Даже не прохладно. Когда наши губы отрываются от друг друга, мы прикасаемся своими лбами, пытаясь утихомирить учащенное дыхание, и совсем неожиданно я ощущаю, как мне на ресницу падает что-то холодное, а потом, глядя на фонарь, который освящает улицу, вижу, как снежинки кружатся в воздухе, охлаждая все вокруг. Я радостно смеюсь, подрываясь с места, кричу что-то неразборчивое Фэшу, хватая его руку, пытаясь поднять со скамейки, и бегу вперед, к освященной дороге, смотрю в небо, продолжая растягивать невыносимо большую улыбку, а потом ощущаю, как оказываюсь в объятиях человека, с которым хотелось бы быть здесь. Именно сейчас, в этом момент. Это всё, что у нас было. И этот холод окутал нас, превратив в лед. Я навсегда осталась там, где ты, где-то на луне, около звезд, где холодно и так… прекрасно. Мы еще никогда не были так счастливы, как сейчас, Фэш…