Ближе

And anywhere, I would've followed you Я бы последовал за тобой куда угодно. Say something, I'm giving up on you Скажи что-нибудь, я опускаю руки, Say something Скажи что-нибудь... Он

Я не плакал. Сидел в больнице около двенадцати часов. Не плакал. Опознавал свою сестру. Не плакал. Слушал: «время смерти: 5 часов вечера». Не плакал. Я принял это, как должное. Принял, словно это должно было бы когда-то случиться. Уходя из больницы, я ничего не чувствовал. Ни боли, ни горечи, ни страданий, ни элементарной скорби. Я просто ушел, не думая ни о чем. Ушел, зная, что это конец — и мне, и всему моему миру. Что это конец. Вот и все. И о чем еще должна была быть речь? Я ее больше никогда не увижу. Я должен хоронить собственную сестру в своих восемнадцать лет… где-то рядом с моими родителями? Я больше никогда не обниму ее, никогда не поцелую. Не услышу ее шуток. Был человек — нет человека. Я выслушивал соболезнования, выслушивал о том, насколько была молода моя сестра, слушал, что Захарру любили и уважали, я слушал и знал, что ни одно их слово не вернет ее назад. Я слушал и знал, что их реплики, сказанные для того, чтобы усмирить мой гнев, не больше чем прах, развевающийся на ветру. Но они ошиблись. Не было того, что надо усмирять, потому что во мне уже ничего не осталось. Я просто знал, что ее нет, и больше мир не казался мне таким, каков был раньше. Сейчас это был мир, на который не сила смотреть, при виде которого я жмурился, лишь бы не смотреть вверх, на небо. Мы ее любили. Были люди, которые были готовы пожертвовать собою ради нее. Я уверен, что не один такой, но даже если один… то где я сейчас? Я не чувствую себя живым. Такое чувство, что я где-то между раем и адом, и неизвестно, что между ними побеждает. Я просто на промежуточной полосе. Где-то между небом и землей, при этом не принадлежу ни тому, ни другому. И кто я? Человек? Возможно, не отрицаю, но…люди что-то чувствуют, да? Любовь? Это не обо мне. Я даже не потерян. Не злой. И гнев не бурлит у меня в теле. Я просто… я. Вот и все. Автокатастрофа. Х-ах, как банально — сюжет любой книги. Автокатастрофы забирают каждый день жизни многих людей. Многих. А теперь очередь пришла моей сестры. Я могу вспомнить, сколько раз я водил пьяным, сколько раз я чуть ли не видел свою смерть — уверяю, это было много, много раз. И я могу при этом вспоминать Захарру, которая ни разу не садилась за руль автомобиля, всегда причитала мне о том, насколько я не осторожен, Захарру, которая никогда, никогда бы добровольно не была водителем. И, предугадывая вашу мысль, скажу, что она и никогда не садилась. Да, это было такси. Глупое, ничтожное такси, шофер которого уже мертв — не знаю, к моему счастью или наоборот. Таких случаев миллионы. Тысячи. И с моими родителями такое случилось, и с моей сестрой. Небеса забирают их по очереди, забирают тогда, когда знают, что это причинит большую боль. Но они вновь ошиблись, как и другие, потому что мне наплевать. Отбросив все свои мысли, я нашел истину, а истина в том, что это все уже ничего не значит. Да и какой смысл всему этому, если ничего уже нет? Какой смысл? У меня было много резких падений. Было много вывихов, травм, много переломов. И сейчас я вновь упал, уже не чувствуя того, что испытывал при первом падении — тогда это было ново, незнакомо, а сейчас я уже падаю на свои давние шрамы, и мне все равно. Я могу встать. Могу встать, опрокинувши мир, выйдя из пепла. Могу встать, перейдя в ветер, поплыв в неизвестность. Познав истину, отыскав суть. Я могу встать, подняться на ноги, потому что знаю, что это в моих силах. Потому что знаю, что делаю это не для кого-либо, а только ради себя.

***

Ее квартира только сейчас кажется мне маленькой, раньше я об этом никогда не задумывался. Захарра никогда не была привередливой и никогда не считала, что у нее все должно быть лучшим. Она просто хотела, чтобы все, кто находился рядом, были счастливы, и она искала то, что могло обрадовать их. Будь то даже самая искренняя глупость, она бы сделала, лишь бы каждый почувствовал себя хорошо. Даже в детстве она часто отдавала мне то, что хотел я, потому что ей было это нужно. Необходимо, чтобы знать, что она смогла сделать для меня что-то хорошее, подарить мне тепло. И столько тепла, сколько она давала мне, нельзя измерять ни в килограммах, ни в тоннах — потому что это число огромно. Провожу рукой по еле-еле шершавым обоям, не зная, для чего это делаю — суть в том, что я просто делаю что-то, и это не дает мне чувствовать. Кратко усмехаюсь. Выгляжу жалко. Пришел к дому сестры, хотя никогда не делал это ранее — она всегда приходила ко мне сама, при этом не ожидая ничего взамен — она просто шла ко мне, чтобы увидеть, спросить, как я себя чувствую. Она хотела знать, что рядом с ней я не одинок, и нет, с ней я всегда был… кем? С ней я был другим. По крайней мере, так было ранее. С ней я был любимым. Тем, кого кто-то опекал, и она была всем моим миром. А теперь ее не стало, и мир тоже исчез. Пал, произнес последнее шипение. Глупо думать, что с ее смертью ничего не измениться. Еще около двух лет я буду слушать сожаления. Еще около пяти лет я буду каждую неделю идти на ее могилу. Еще около десяти лет ее фотография будет всегда рядом со мной. Еще около и до конца моей жизни я буду помнить то, что я никогда не смогу вернуть. Вдохнул запах. Повсюду здесь все еще пахнет ею. Немного корицы и сахара. Мои веки немного подрагивают — от чего не знаю. Мелко дрожат, выдавая, что я все еще что-то ощущаю. Что у меня еще осталась какая-то капелька в душе, которая не дает мне окончательно сгнить. Это держит в тонусе, придает сил. Это не дает убить себя. Еле слышный плач доноситься из комнаты Захарры. Здесь еще кто-то есть? Странно. Медленно прохожу к нее в комнату, боясь, что там не сдержусь, боясь, что если переступлю ее порог, то моей невозмутимости наступит конец. От этого страшно. Впервые в жизни чего-то боюсь, и эта боязнь до одури смешна — Захарра, которой больше нет. Заходя туда, я сначала осматриваюсь вокруг, вспоминая, как сестра любила порядок, а лишь потом замечаю человека. Человека, которого я привык видеть счастливым и радостным. Человека, который, по-моему, никогда бы в жизни не заплакал. Ник сидит рядом с фотографией Захарры, сделанной незадолго до смерти. Сама фотография уже является промокшей от слез — доказательство того, что он здесь уже не первый час. У меня в голове складывается некий чертеж, и все это для меня теперь становится понятным.  — Что-то не то… такое чувство, что мне чего-то не хватает, и я не понимаю, чего, — продолжил, усмехаясь, словно думая, насколько глупым это может казаться, — это странно, но так и есть… будто я что-то опускаю, не замечаю. — Захарра, нам еще долго тебя ждать? — негодующе спросил Ник, сидя со мной возле ее комнаты. — Уже, — послышалось, и щелчок двери, который означал, что сестра, наконец, готова идти. Она была красивой. Что там греха таить, Захарра всегда была красивой, но сейчас она выглядела принцессой. — Тебе идет, — усмехнувшись, сказал я, а она мне приятно улыбнулась, понимая, что это одна из моих высших похвал. Перевел взгляд на Ника, но он уже не смотрел на нее; только небольшая улыбка на его лице давала понять, что он все еще с нами. — Ник, неужели ты наконец это сделал? — язвительно сказала Захарра, рассматриваю парня, который смог осуществить давнюю мечту — купить… игрушечный вертолет? Что? Я не удержался от смешка, хотя старался изо всех сил, дабы не ранить чувства Ника, но тот, к моему счастью, не заметил этого. Как только Захарра захотела взять вертолет в руки, то Ник остановил ее, забирая игрушку в сторону. — Руки прочь, женщина, — сказал, время от времени глядя то на Захарру, то на свое приобретение. Сестра же мелодично рассмеялась, с теплотой заглядывая парню в лицо. Говорить ничего не стала, хотя было видно, что у нее в голове еще много невысказанных слов. Ник заметил меня не сразу. А может, заметил, просто не подавал виду. Он вытер свои щеки и обернулся. Сначала я думал, что он встанет, но он похлопал по полу возле себя, предлагая сесть. На раздумья мне хватило не больше секунды, и я сел рядом с ним. Сначала мы смотрели друг на друга, а потом я перевел взгляд на фотографию. Захарра улыбалась. Сверкала своими глазами, это было заметно даже на фото, которое притягивало к себе. Она была одета в подаренное мною платье, и хотя оно было не идеальным для нее, но я все еще помню, как она радовалась ему, как счастливо обнимала меня. И я не выдержал. Мы с Ником оплакивали того, кто был нам дорог. Оплакивали того, кто нам был ближе всего. Это единственное, что было правильным.