Ближе

Such a beautiful night, Ведь сегодня такая прекрасная ночь, You've got to lose inhibition, Тебе нужно оставить все запреты, Romance your ego for a while, Приукрась себя на мгновение, Come on give it a try Давай, попытайся. Он

Потому что с тобой я чувствую, словно я был изгнан с небес. Глухой стон вырывается из ее горла. Этот стон дразнит меня, убивает. Ищет меня, ждет ответа. Выглядит так, словно я хочу выпить ее, поглотить без остатка. Своим ртом я целую её, не в силах оторваться от этих губ. Они манят меня, просят коснуться. Я пробую отойти, но не могу. Прячу свое желание покинуть Василису и с сильнейшим желанием вжимаюсь в её бедра, блуждая руками по её животу, пытаясь стянусь футболку. Это всё выглядит таким неправильным, чуждым, но мы делаем это. Мы не можем остановиться. В этом действии нет конечной станции или точки соприкосновения, потому что мы просто делаем это. Делаем это для того, чтобы выместить свой гнев, свои чувства, душевную боль. Делаем для того, чтобы стать ближе. Чувствую её дыхание, осыпая поцелуями её шею, медленно поднимая футболку. Оно очень шумное. Томное. Рвущееся наружу, ища поддержки. Замираю, слыша его, и медленно заглядываю в глаза, снимая один из элементов её одежды. И теперь уже вновь припадаю к её телу, изголодавшись, чувствуя, как не могу оторваться ни на секунду. В её глазах идет борьба. Она думает, и я знаю, что в её голове всё время крутятся колёсики, когда она внезапно произносит: — Не надо… — это было сказано тихо, еле заметно, но в утробной тишине, развеянную нашим дыханием, это было слышно. Сначала я не понимаю, что она сказала. Отрываюсь от нее и только сейчас окутавший меня дым начинает рассеиваться, адски отрывая мне глаза. Сейчас мне хотелось бы её выгнать, опять закрыться для нее и никогда больше не разговаривать с ней. Просто оттого, что я хотел, чтобы она почувствовала мою боль, хотел причинить её. Каждый раз, когда я её вижу, мне хочется это сделать… но сейчас не мог. Я просто мягко обнял её. Соприкоснувшись с её голой кожей, обнял, совершенно не стыдясь этого. И она меня не отталкивала, а прижалась ещё сильней, будто бы боялась отпустить, боялась моего ухода. Я мог сказать, что чувствовал примерно тоже самое, хотя и не осознавал этого, прятал где-то глубоко в себе. Всё из-за Захарры. Я просто не могу оставаться наедине с собой, потому что в одиночестве думаю только о ней и о её смерти. Когда я с Василисой, то уже, словно заученно, мои мысли отступают на второй план, и я жажду только её. Это кажется странным. Сейчас я должен был умирать от тоски, гореть от отчаяния, но нет, я вовсю наслаждаюсь жизнью. Её щеки раскраснелись от жара, накинувшегося на тело, а веки всё ещё заметно подрагивают, желая большего, томясь от желания. Я медленно перебираю её волосы, огненные, мягкие, и раскидываю их по обнаженным плечам. Вся атмосфера дурманит, пьянит, желает сделать больше, но я отступаю. Сдерживаюсь. Сжимаю губы и сцепляю зубы, отходя от неё, и беру футболку, которая распластано лежала на полу, а затем надеваю на Василису, всё ещё стоящую на месте. Я её понимаю, потому что сам ещё не отошел от наводнения, но совладать с собой удается, и я поднимаю девушку, что абсолютно не стоит для меня усилий, перекладывая на диван. Она неловко садится, хмуря брови и как-то странно глядя на меня, словно желая что-то услышать, но через несколько секунд черты её лица меняются, и теперь уже она смотрит изучающе. — Ты выглядишь лучше, — уголки её губ приподнимаются, произнося это, и я тоже не могу сдержать улыбки, потому что её слова уносят меня на другую планету, и я чувствую, что счастлив до безумия, по крайней мере, счастлив, пока она всё ещё со мной. Она не спросит: «Как ты?». Не скажет: «С тобой всё в порядке?». Ей это не требуется. Она знает, что всё уже давно полетело к чертям, и настолько глупо любопытствовать о том, что никогда не будет нормальным. Ведь это она и я, Фэш и Василиса. Разве у нас может быть что-то в порядке? Я кратко хмыкаю, садясь возле неё, и прижимаю её к своим плечам, приобнимая рукой. Так легче. Я чувствую то, как она всё ещё вздрагивает при каждом моем прикосновении — и не от отвращения, ненависти или стыда. И не из-за страха. Она просто дрожит, её обдает током, жаром, и это не в силах понять ни один человек. Это нужно почувствовать, ощутить, чтобы узнать. И я тоже чувствую. — Мне не нравится смотреть на то, как ты грустишь, — прерывает тишину Василиса, касаясь пальчиком моих губ. Её маленькие ручки тянутся ко мне, и в этот момент я боюсь дышать. Только одна фраза, а она приносит мне такую эйфорию, что мы задыхаемся, сдаемся, и теперь уже я перестаю дышать, опустошая тишину, созданную нашими вдохами и выдохами. Я молчу. Не могу ответить, потому что, ох, какая банальность, у меня нет слов. Хочу найти достойные слова, но не могу, и Василиса, оказывается, тоже не ждет от меня ответа, потому что продолжает говорить, невзирая на то, как на меня действуют её фразы, как действуют её слова на нее саму. — А ещё мне не нравится, когда ты изображаешь безразличие, — она мягко ругает меня, просто для того, что я слышал её, чтобы не забывал о её присутствии и не отдавался отчаянию. — И когда ты действительно безразличен, мне тоже не нравишься, — она гладит мое лицо, медленно приближаясь и целуя в уголок губ. Я не двигаюсь. Не прошу о большем. Я просто полностью отдаюсь ей и её движениям, даже не намекая на собственные чувства в этот момент. Для меня это сложно, но я хочу услышать то, о чем она говорит. Пока что для меня это остается непонятным, поскольку я не осознаю, что она этим хочет сказать. — Мне не нравится твоя вымученная и сдавленная улыбка, — говорит она, обводя пальчиками контуры моих губ, время от времени чему-то улыбаясь, медленно заглядывая мне в глазах. Я на секунду теряюсь и просто жду. Жду объяснения, ответа, следующих слов. Жду чего-либо. Сейчас я ей доверяю и жду, даже не пряча свой интерес от её мыслей и не пряча того, что они могут ранить. Я просто жду. Она долго смотрит на мои губы. Без желания, без жажды; она просто смотрит. Изучает каждый миллиметр. — И твоя щетина мне тоже не нравится, — она проводит руками по ней, напоминая мне, что последние несколько дней мне было совершенно не до повседневных забот. — И твоя напряженность, — добавляет следом, замечая, что я на самом деле сейчас очень сосредоточен на её руках, на её словах, губах. Что я сейчас полностью сосредоточен и уязвим для каждого движения, каждого вздоха. Она садится ещё ближе, практически приползая мне на колени. Я ничего не комментирую, просто так и сижу, потому что сейчас — нечего говорить. Мягко касается моей щеки, а затем прикусывает мочку уха зубами. Отстраняется и говорит прямо на ухо: — А ещё не нравится, когда ты врешь другим, что всё хорошо… — у меня сейчас в голове множество слов. Я могу сказать о том, что она является такой же, как и я, но говорить об этом не требуется. Она и сама это знает, и осознанно давит не только на мои уязвимые точки, но и на свои. Она тоже хочет что-либо чувствовать. Она медленно начинает водить руками по моему телу, будто бы изначально опасаясь моей реакции, но я сижу всё так же неподвижно и всё ещё боюсь дышать. Видя, что я не меняюсь в лице, она, уже смелая, уверенней передвигает руками по моей коже, расстегивая пиджак, который всё ещё был на мне. — И мне не нравится, что ты настолько идеален… — спустя минуту шепчет еле слышно, касаясь моей кожи, очерчивая что-то рукой на моей груди. Медленно выдыхаю и всё ещё ожидаю чего-то. Она двигается медленно, слишком медленно. Медленно целует мое плечо, опускаясь чуточку ниже, передвигаясь по моему животу вниз. А затем, приподнимая свое лицо, захватывает мои губы своими, упиваясь нежностью нашего столкновения, и мы целуем друг друга. Целуем без животной страсти, без боли и без ярости — мы просто целуемся. В этом нет ничего особенного, будто мы делаем это каждый день, и этот поцелуй с каждым днем всё слаще и слаще. Может, мы целовались несколько минут, может, секунд, а может, часов… мы просто целовались, и это были просто поцелуи просто людей… мы были сейчас такими обычными, хотя этой обычностью и являлась наша ненормальность. Спустя некоторое время она отрывается, но всего лишь на несколько сантиметров, и, еле шевеля своими распухшими от поцелуев губами, говорит: — И вообще, мне не нравишься ты, — и вновь скользит губами по моему лицу, таким образом искушая, заставляя желать себя. Я даже не слышу того, что она сказала, потому что всё это теряется в голове и выкидывается наружу. Отстраняется и молчит. Это молчание душит меня, потому что больше всего я хочу вновь почувствовать Василису ближе, но на её устах всё ещё есть выражение, говорящее о том, что она хочет ещё что-то сказать. И я покорно жду. Не могу не ждать. И затем этот момент рассеивается, как только она наконец-то приближается ближе и выдыхает мне прямо в губы: — Потому что я люблю тебя… я способна только любить тебя, ничего больше, любить до безумия… А потом её голос исчезает. И весь мир вокруг тоже.