Ближе

You have my heart but I lock it up У тебя моё сердце, но я закрыла его на замок, This burning flame has been burnt enough Это пламя своё отгорело. My window's cracked they can be replaced Мои окна разбиты, их не заменить, But your arm will tire throwing stones my way Но твоя рука всё бросает в меня камни.

Он

Бронхи медленно наполнялись никотином, а сердце сжалось холодом. Потер ладони, которые окутывал лёд, и всё ещё вдыхал дым в свои лёгкие, через раз выдыхая, задыхаясь, медленно становясь помешанным на чем-то — не знаю, на чем. Я просто сейчас был помешанным. Убитым горем. Как только Захарра умерла, я ещё ничего не осознавал. Да, конечно, это было для меня ужасным потрясением, это было для меня трагедией, как и для любого другого. Я искал утешение и нашёл всё это в Василисе, искал поддержки, и она мне дала её. Но проходило время, и на меня медленно накатывала серьезность случившегося. Да и вообще накатывало понимание того, что произошло. Её больше не будет. Не будет никогда. Она больше никогда не улыбнется, никогда не заплачет. Она мертва. Её похороны были несколько месяцев назад, а всё ещё гдё-то в сердце живет надежда, что она жива. Что это всё мелкий розыгрыш, и ничего из этого на самом деле не было. Я жалок. Сейчас я действительно жалок. Жду чего-то такого, чего никогда не будет. Прячусь от судьбы и ищу прибережную гавань, но всё напрасно, потому что глухая надежда не сможет спасти от смерти. Это тоже самое, если бы я кричал на помощь в заброшенном месте, где многие годы не ступала нога человека. И от этого всё внутри холодеет… если, конечно, осталось ещё чему холодеть. Я открыл всё окна. Сейчас, пускай и весна, но погода ужасная. Дождь, ветер, грозы. И в моем доме холодно. Холодно до безумия. Я могу буквально почувствовать, как тело сковывает холод, а самому уже трудно о чем-то мыслить. Руки леденеют с молниеносной силой, и я всё время тру их друг о друга, пытаясь сохранить хотя бы частичку тепла, но внезапно понимаю, что мне это не нужно. Тепло для меня — это то же спасение, которое мне ни к чему. Сейчас я наоборот хочу потеряться. Для меня это посредственно, потому что у меня единственное желание — увидеть Захарру. Видеть её во снах, в мыслях, в чуждых глазах. Видеть её в каждом прохожем и вспоминать, что я её потерял. Это для меня необратимая реакция и боль, кричащая, желающая выйти наружу и показаться в новом свете. Сейчас это ничего уже не изменит, но… хотелось бы, чтобы изменило. И я делаю это. Хочу делать. В легких не осталось дыма, остался только холод. Сигарета сама затушевывается от одного дуновения ветра, и я кидаю её на пол, прислушиваясь к собственным ощущениям. От холода тело леденеет, и я чувствую, как трудно теперь двигаться. Мне на это наплевать. Расслабляюсь и лежу, не обращая внимания на боль в теле и того, как затекают ноги. Я думаю о Захарре, и это меня спасает. Думаю о том, как было бы отлично, если бы она приходила каждый день, готовила мне, убиралась в моем доме, что я так ненавидел однажды, а сейчас мне хотелось этого больше всего. Просто хотелось бы увидеть, хотелось, чтобы она спросила, как дела, и я впервые ответил бы ей правду, сказал, что всё чертовски плохо. Она бы рассмеялась и обняла меня, а потом расплакалась, утешила, рассказала бы что-то до одури нелепое и смешное, лишь бы увидеть мою улыбку. Я знаю, потому что такова Захарра. Нельзя сказать, что она была ангелом, нет, не так… но она была им. Пыталась быть. Она всей душой хотела, чтобы все возле нее были счастливыми, и мне так жаль, что я не являлся таковым. Сейчас у неё есть небо. А у меня нет никого. Драма, да. Я сначала даже не пытался делать из её смерти событие. Я принял это, как должное. Возле меня было так много смертей, и большинство самых близких мне людей сейчас не со мной. И что с этим можно сделать? Можно ли спастись? Да никак. Здесь либо гнить окончательно, либо пытаться исправить что-то. Но осталось ли то, что можно исправить? Да и вообще, может быть исправлено то, что уже никогда не вернется к жизни? Существовать и жить — чуждые понятия друг другу. Plastic: Любовь? Бред. От любви не погибают. Ещё раз смотрю на сообщения, медленно перебирая в уме ответы. А ответ прост — его нет. Смотрю в экран телефона и понимаю, что она права. Потом ещё раз вчитываюсь и нахожусь уже на нейтральной стороне. — Я тебя так сильно люблю, — говорю я и смотрю на её лицо, сам того не понимая, что творю, но на меня находит облегчение, как только я вижу, что она уснула. Хотя, нет, облегчение это или наоборот — не знаю, но, слыша её мелкие вдохи и выдохи, я улыбаюсь всё шире и шире, потому что счастье захватывает меня с головой. The scientist: Не знаю. Простая, банальная фраза, которую обычно пишут, чтобы от них отвязались, внезапно приобретает для меня новый смысл, и я хочу что-то добавить к ней, но понимаю, что этого достаточно. Уже ничего не пишу, а только думаю о написанном и ожидаю ответа, который приходит незамедлительно. Plastic: А многое ли ты знаешь? Странно. Что-что, а такого у меня не спрашивали. Медленно усмехаюсь. Мне чертовски холодно, чувствую, как руки и ноги леденеют, но я думаю о том, что мне напишет девушка, даже имени которой я не знаю. Это похоже на меня. The scientist: Не знаю. Из-за своего ответа я неловко смеюсь в повисшей тишине, развеянной только звуками грома. Plastic: У меня такое чувство, что я ничего не знаю. Улыбка появляется незаметно для меня, но сбросить её уже не в силах. The scientist: Это здорово — ничего не знать. Знание всегда причиняет боль. Несколько минут ответа нет, а потом экран вновь засветился, оповещая о пришедшем сообщении. Plastic: Ты прав. И через несколько секунд: Plastic: Лучше бы я его не знала. И так хочется добавить: «Лучше бы я её не знал».

Но молчание становится более правдивым ответом.

***

Меня затаскивает в пропасть. Сквозь собственную дрожь, я слышу тревожные оклики. — Фэш, Господи! — Ник. Ник, Ник, Ник. Я точно знаю, что это он. Медленно пробую открыть глаза, но всё тщетно. Я сплю? Меня будто бы затаскивает темноту, и чем дальше я иду, тем глубже. Пробую подняться оттуда, но не могу. Это словно другая, параллельная реальность, в которую нет ни входа, ни выхода, и я не знаю, что делать. Вырываюсь, но при этом чувствую, что меня затаскивает на дно, а плавать я попросту не могу, так как руки не слушаются. Темнота. Полная темнота, и чем дальше я иду, тем черный становится еще темнее. Странно, но я иду. Вроде бы и стою на ногах, но при этом их не чувствую, и иду. Куда бы то ни было — иду. — Диана! — кричит он, и я слышу судорожные рыдания девушки, уже названной Ником. — Вызывай скорую! Давай, давай, быстрее! — я чего-то жду, какого-то странного знака для того, чтобы наконец увидеть их, но чем дальше иду, тем меньше у меня шансов вернуться назад. Больше я не чувствовал боли. На смену боли пришёл какой-то странный покой; покой, о котором пишут в книгах; покой, который в реальной жизни я бы вряд ли когда-то увидал. Это здорово. Честно, я буквально почувствовал, как мне стало легче. Захотелось остаться здесь навсегда. И я пытался остаться. Закрыть глаза, упасть, не идти дальше. Пробовал сесть на землю, чтобы просто стоять на месте, не двигаясь, не зная, что будет дальше. Было темно, и от этого становилось немного страшно, но терпимо. Я не чувствовал своего дыхания, но знал, что дышу, потому что я иду. А значит — живу. Но с каждым шагом жизнь медленно выходила из меня, а, останавливаясь, я чувствовал, как во мне ещё меньше тепла. И я шёл. Не знал куда — но шёл. Просто передвигал ногами в каком-то направлении, и я толком не понимал, куда именно, хотя интересовало это меня больше всего. Поэтому я ждал. Ждал какого-то знака, чего-то, чтобы я понял, где я и что я делаю. Мне хотелось упасть и остаться здесь. Я пробовал несколько раз — падал и поднимался. Шёл дальше. Знал, что я должен продолжать идти, потому что это было предначертано мне судьбой. Захарра… Захарра… Её имя багровело на моих устах, когда я почувствовал смерть ещё сильнее, когда увидел её, подходящую ко мне. Захарра… Я попробовал подняться, но всё усилия были потрачены напрасно, и я вновь услышал имя… её имя… Захарра… Василиса… И я пошёл. Поднялся. Сквозь боль, слёзы и утраченные надежды. Пошёл куда-либо, я просто шёл. Не зная, к чему это приведет — к крушению или к миру, к жизни или смерти, к правде или лжи. Я шёл туда, откуда слышал голоса. Шёл туда, где, мне казалось, я обрету не покой, а счастье.