Ближе

Cuz the memory Ведь эти воспоминания Convinced itself to tear me apart Решили разорвать меня на части, And it's gonna succeed before long И это случится очень скоро.

Она

Я люблю жить. Я хочу жить. И я это знаю. Я не хочу умирать. Да, эта мысль на меня снизошла внезапно. Но я не хочу умирать. Хочу тянуться за последнюю возможность жить, ухватиться за нее и чувствовать что-либо — боль, страсть, но чувствовать. И пусть это чувство затмевает все другие помыслы о жизни, пусть дает мне силы, пусть дает импульс жизни. Пусть расходиться по всему организму и дает мне жизнь. Пусть она пылает во мне ярким огнем. Но я хочу жить… я буду жить. Мои ноги немного болят с утра. Не знаю, отчего это, поэтому просто резко поднимаюсь с кровати, стараясь не обращать внимания на какую-либо боль. Этого, как всегда, сделать не получается. Я вообще не уверена, что боль можно не замечать или затмить чем-то другим. Но можно быть сильнее. Можно противостоять ей. Потянувшись, я немного пригляделась в зеркало к синякам под глазами. Я вчера долго не могла уснуть. Всё время что-то пробивалось мне в голову, и я не смогла так и сомкнуть глаз. Для меня это было непосильным заданием. Что-то напоминало о Фэше, что-то о том, что сейчас его возле меня нет, а что-то прямо-таки говорило со мной о несчастьях, которые могут меня постигнуть. Я закрывала глаза и пробовала идти дальше, но всегда на что-то натыкалась в своем разуме и вновь ворочалась, вновь не спалось. Бред, знаю. Но, согласитесь, большинство всего, что со мной происходит, это извечный бред. Такого не бывает. Я была уверена в этом ранее. Но, видимо, ошибалась. Впрочем, я часто ошибалась прежде. И буду ошибаться. Нужно принять это, потому что это своеобразный образ жизни, с которым ничего не сделаешь. Я одеваюсь сразу в школу. Даже не заходя в ванную, я быстро надеваю привычную для меня одежду. Не хочется видеть те лица. Не хочется. Я бы могла не выходить из комнаты весь день, лишь бы их не увидеть. Для любви мне требовалось время. Ненависть же просачивается с молниеносной скоростью и ест меня изнутри. В какой-то момент просто хочется ненавидеть весь мир. Но это сделать со мной не удастся. Сейчас я сильнее, чем была когда-либо. И сейчас моя ненависть направлена исключительно в их направлении. Выходить из комнаты я не спешу. Дожидаюсь их криков, вещающих о том, что сейчас я опоздаю в школу. Только потом я глубоко вдыхаю, забывая о боли, и иду к выходу. — Почему ты не пошла завтракать? — корит отец, глядя, как я уже надеваю свои кеды, и я нехотя отвечаю, ссылаясь на «великую» занятость: — Не успеваю, — отвечаю, мысленно уже выбегая из дома, но, разворачиваясь к двери, я вновь слышу его голос. Всё время Он меня исправляет. Всё время указывает на ошибки. Именно Голос. Не он, а Голос. Голос, который следует по пятам и от которого так не терпится убежать. Убежать туда, где будет сплошная тишина, где никто не сможет потревожить мой покой. Такое место существует? Да, я знаю, что оно есть. Где-то глубоко в небе. — Я же прекрасно тебя знаю, Василиса, — бесстрастно говорит он, и я сразу же останавливаюсь. Просто не двигаюсь. Жду последующих слов. — Ты никогда никуда не опаздываешь и всегда всё делаешь вовремя. А сегодня с утра ты всё время сидела в своей комнате, так ведь? — прикусываю губу до боли. — Какая разница? — уныло спрашиваю я, разворачиваясь к нему и понимая, что теперь он меня так просто не отпустит. — Какая разница? Ты не пришла даже к родителям пожелать доброго утра… это вообще нормально? Я тебя так воспитывал? — продолжает абсолютно спокойно, а во мне внутри всё закипает. А почему они мне ничего не желали? Никогда ничего? Я как будто имею голос, голос, и я могу петь, но мне запрещают. Я трепыхаюсь на земле, и единственное, что говорит во мне — это крик внутри, который я так тщательно пытаюсь скрыть. — Всё хорошо, папа. Я просто вчера устала, и сегодня позже проснулась, — колеблюсь, прежде чем выдаю следующую фразу: — Она мне никогда не была родителем. И всегда останется никем. Это говорить легко. Даже закричать об этом было бы легко, потому что меня раньше никто не понимал. А сейчас я готова рассказать об этом всему миру. — Она тебя приняла, как родную дочь… Твоя благодарность? — садясь в кресло, приговаривает, а у меня всё внутри хочет взорваться от злости. Зачем всё это мне говорить? Ну зачем, зачем, зачем? Он разве не знает о ее отношении ко мне и о моем к ней? Не знает, почему я никогда не смогу её полюбить? И о какой благодарности вообще идет речь? За что? За то, что она отобрала мою семью… мою жизнь? Нет. Я не буду падать так низко. И не буду просить прощения, говорить «спасибо» тому, кто день в день топит меня, и я просто не могу из-за этого спокойно дышать. — Мне не за что ей говорить спасибо, — я уже смиряюсь с тем, что в школу явно не доберусь вовремя, но во мне всё трепещет, просить доказать свою же правоту. — Она меня никогда не принимала. И я её тоже не приму; всё равно, как она будет ко мне относиться, но она никогда не станет мне мамой, — какая-то слеза уже готова вынырнуть наружу, но не позволю. Вспоминать о маме так чертовски болезненно. Всё время я пытаюсь от этого бежать, и всё время это меня настигает и убивает сильнее прежнего. — У нее скоро родиться ребенок, и ты должна перестать так к ней относиться, — произносит, наклоняя в голову бок, и смотрит на меня так, будто увидел впервые. Это странно. Раньше у меня не было человека ближе, чем мой отец, но сейчас он наоборот доказывает, каким далеким становиться. Между нами огромная пропасть. И эта пропасть разделяет нас дальше и дальше… — Я никому ничего не должна. Тем более ей. Я это сказала. Я это сказала, полностью уверяясь в своей правоте. Еще ни в чем я не была так уверена, как в этом. Потому что я говорю истину. Я говорю то, как это должно быть, и как это будет. А затем продолжаю: — И этот ребенок мне тоже никто. На лице отца медленно поднимается злость и усталость. Словно говорить с надоедливой девочкой, но я знаю, что он чувствует, что я права. Потому что я говорю это так, что даже бы человек, который ни разу нас не видел, уверился бы в том, что я говорю беспрецедентную правду. — Эта твоя ненависть к Елене всё портит… Она тебе не чужой человек. Вам ещё впереди всю жизнь уживаться. Почему бы тебе не пойти на компромисс? — в том, что он говорит, есть доля правды и справедливости, но он ничего обо мне не знает и о моей ненависти. Я бы сейчас могла напрямую сказать, что теперь ненавижу и его. Но ком в горле этого сделать не дает. Или учащенное сердцебиение, не знаю. Но что-то определенно меня останавливает. — Она никогда мне не станет родной, — не смотрю ему в лицо. Не могу видеть, поэтому плавно опускаю взгляд в пол. — Она принесла мне столько боли, что теперь я никогда не смогу смириться с её присутствием здесь, — и наконец поднимаю голову. Я права. Я знаю это. Да, да, да. Впервые в жизни я говорю об этом, и я права. Я уверена. — Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Пока ты живешь здесь, и пока я твой отец, ты должна меня слушать. Не хочешь — можешь уходить. Тебя здесь ничто не держит. В горле всё пересыхает. Выгоняет? Он не может. Не может. — Что? — уже вся уверенность иссякла. Я задаю это «что» почти что обреченно. Будто бы у меня нет выбора… Впрочем, сейчас у меня его действительно нет. — Я сказал всё прямо. Не сможешь ужиться с Еленой — уходи. Куда хочешь. Я оплачу тебе любое жилье, но ты вынуждена будешь уйти.       Говорит это устало.       Говорит бездушно.       Говорит безразлично. А я задыхаюсь. Задыхаюсь, задыхаюсь. Я не могу. Разворачиваюсь, открываю дверь и иду. Иду в мир. Иду подальше. Иду от своих бед. Иду туда, где меня смогут принять.

Я иду к нему.