Ближе

Со временем мои слёзы высохли. Довольно медленно, но они высыхали, и я чувствовала, как внутри зарождается другая жизнь. Я никуда не выходила. Ни с кем не говорила. Так было проще. Так было лучше. Так я могла остаться сама с собой и не видеть мира, который сейчас объявил мне войну. Я просто топила себя, спускалась вниз по лестнице и летела в пропасть. Я давилась своей ненавистью, жила прахом. Я просто медленно умирала. Считать дни моего существования не было смысла. Я не знаю, сколько пробыла в своей комнате, пялясь в стену и не отвечаю на вопросы родни, которая, кстати, была действительно обеспокоена моим поведением. Я не знала, где он, что с ним, где я. Я уже ничего не знала, и знать не хотелось, потому что попросту не могла выдавить ни слова. Я ещё ничего не говорила с того времени, как узнала, что он едет. И не собираюсь. Меня не волновал мир… Меня не волновала я сама, никто не волновал. И я не хочу по-другому. Два раза ко мне приходили брат и сестра. Что-то говорили, но я отключалась и не слушала, чем вызывала удивления. Потом следовали реплики: «Ты всегда была такой счастливой, как так?». И мысленно я смеялась. Да, была охота рассмеяться вслух, но не было сил. А ещё хотелось смотреть: «Как часто вы видели меня счастливой?». Моя голова была пуста. Мое сердце было разбито. А вокруг вертелся только один вопрос — когда всё это кончится? Всё так до невозможности банально. Он уезжает, а она не может жить без него. Она умирает, а он живет дальше. И мне хотелось бы как-то перебить сюжет этой голливудской мелодрамы, но на это вообще уже нет ни сил, ни терпения, ни какого-либо желания. Разве тут осталось то, что можно изменить? Всё примерно ясно. Я одна. Он один. И мы теперь будем порознь. Есть проблемы с этим? Неважно. Меня не спросили… Я просто должна «принять»… А осталось ли то, что можно принимать? Потому что, в моем случае, я скорее умру, нежели приму то, что я буду без… Без… Неважно. Жизнь внезапно потеряла всякий смысл. Я не услышала, как в комнату постучали. Хотя, стучали в нее или нет? Не знаю, но я только спустя несколько секунд увидела открывающиеся двери и стоящую Елену, которая смотрела на меня… Не знаю… С сочувствием, может? Мне этого не понять. И сочувствия видеть не хочу, но если даже она меня жалеет, то… Не знаю… Вероятно, я выгляжу в их глазах жалко, да. Очень жалко. — Василиса, к тебе Диана пришла, — говорит она, а я как всегда смотрю в одну точку. Смотрю в никуда. — Можно пустить её? — она знает, что ответа не получит. Они, вероятно, будут спрашивать это в меня до тех пор, пока окончательно не убедятся, что у меня просто пропал дар речи, и что я больше никогда не заговорю. Она уходит из комнаты также, как и ушла. Ещё раз бросает на меня сочувствующий взгляд — привычная картина, и не закрывает двери, тем самым предупреждая, что сейчас в комнату войдет Диана. Ложусь на кровать. Ноги затекли уже сидеть в этой дурацкой позе, и я пробую расслабить их. Я уже так давно не ела, что всё тело переполняет слабость, и я попросту днями не поднимаюсь с постели, так как боюсь, что упаду от истощения. Или ещё хуже себе сделаю. Не имеет значения. Мне просто теперь некуда идти. Вот и всё. Слышу звук захлопывающейся двери, и невзначай перевожу взгляд на вошедшую девушку. Даже сейчас, после того, как она переживала мою боль, грусть и отчаяние, Диана выглядит прекрасной. Румяные щёки и невозможная грусть на лице. И я не знаю, из-за чего мне больней — из-за того, что ей плохо, или из-за того, что ей плохо из-за меня. Впрочем, это одно и то же, но для меня это имеет значение. Душу съедает вина перед самой собой, и как это лечится — не знаю. Она еще немного сидит в тишине. Осматривается, как загнанный в угол зверек, убирая свои великолепные волосы в пучок. Что-то внутри меня так и подмывает поговорить, объяснить, но она и так все прекрасно знает. Она — единственный человек, который все знает. — Привет… — растерянно шепчет она, и я слышу ее только благодаря идеальной тишине. В другом случае до меня вряд ли долетело ее приветствие, но не думаю, что она бы грустила по этому поводу, так как я и так не отвечу. — Василиса, я знаю, что тебе сложно, — начала она мне, и я тут же планировала отключиться от этой смеси ненужных мне слов, но следующая фраза дала мне повод задуматься. — Просто послушай. Это очень важно. На секунду я теряюсь, а в голове проскакивает мысль: «Вдруг случилось что-то по-настоящему серьезное?». Сердце начинает бешено биться о грудь. Да, я не хочу жить, но это меня не лишает возможности чувствовать. И я чувствую. А еще лучше сказать — боюсь. Боюсь того, что она скажет, и от этого у меня паранойя взрывается с новой силой. Всё мимолетно обретает цвета. Хочу спросить: «Что случилось?», но боюсь. Я столько времени молчала, столько времени хотела уберечь себя от стрессов и от внешнего мира, а теперь вновь натыкаюсь на одни и те же грабли. Всё как всегда. То, отчего ты бежишь, рано или поздно настигнет тебя. Это принцип нашего существования. — Я не хотела тебе говорить, честно. Но почему-то думаю, если я не скажу, то от этого будет ещё хуже. Поэтому, прости, — она вздыхает, перебирая пальчиками по стулу, на которому сидит. — Но я вынуждена. Это ещё больше привлекает мое внимание, и теперь я действительно боюсь. Не скрывая, смотрю на нее с интересом, ожидая последующих слов. А Диана, как назло, не говорит, медленно вдыхая и выдыхая, будто корит себя за то, что хочет сказать. И я просто молчу, ожидая слов. Так и хочется выкрикнуть: «Говори уже!», но что-то сдерживает. И я покорно жду, считая, что таким образом смогу успокоить и себя, и её. Несколько секунд ещё проводим в молчании. Только затем слышу слова, отбивающиеся эхом от стен комнаты. — Он сегодня уезжает… Всё застыло немым льдом. Мне не надо было говорить, кто именно. Я всё прекрасно понимала. Он уезжает. Всё. Так было предначертано судьбой. Это наша конечная станция, его конечный отплыв. И это всё. Кусаю губы. Так и подмывает спросить что-то, но я не могу. Не могу… Ах, черт с ним! Если не сейчас, то, когда? — Он ещё разве не уехал? — говорить вновь странно. Голос выходит еле слышным, будто бы я заболела. Хрипит на каждом слове, и эта произносится с запинками и хрипом, доносящимся из горла. Диану мои слова почти не впечатляют. Она словно знала, что именно сейчас я должна была заговорить, потому что это была бы не я. Думать о нем до невозможности болезненно… Но я хочу всё вернуть. А особенно его. Определенно, моя самая наибольшая мечта сейчас — вернуть его обратно. — Только сегодня, — произносит она, и на ее лице появляется улыбка. Это первая улыбка, которую я видела за… Не знаю, за сколько дней. Внутри меня всё путается. Единственное, что я знаю — я хочу к нему. Я бы понеслась на всех парах, только скажите куда, и я сделаю это. — Я знаю, что ты хочешь сделать, — на её лице появляются ямочки, и она улыбается ещё шире, насколько это, конечно, возможно. Я не понимаю таковую радость, но Диана для меня всегда была особенной, так что принимаю это, как должное. Пусть улыбается. Это дает мне сил. — Он ещё не уехал, насколько мне сообщил Ник… Сейчас на вокзале, это недалеко от тебя, — я быстро поднимаюсь с кровати. Надеваю одежду так быстро, как только могу. Терпеть нет сил. Хочу к нему. Хочу успеть… Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы он был там, прошу. Я уже даже не заглядываю на погоду, а просто надеваю то, что первое попадается под руку. Выбирать нет смысла. Была, не была. Я должна успеть. Я уже готова выбить из дому, но последний раз заглядываюсь на Диану. Улыбка всё так же не покидает лицо. — Беги, — говорит она. — Беги, я знаю, ты хочешь этого. И я побежала.