Реинкарнация

      Ник слонялся по коридору, когда заметил, как его мать целеустремлённо направляется к комнате Алисии. Девушки не выходили оттуда с тех пор, как та пришла в себя, и парень сразу понял — ничем хорошим это не кончится. Он шагнул, чтобы её остановить, но опоздал: Мэдисон уже толкнула дверь и вошла внутрь. На несколько мгновений она застыла, будто наткнулась на змею в темноте. Комната была полутёмной, в ней всё ещё витал запах сна и тишины. Алисия и Элайза мирно лежали рядом, спутав одеяла. Мэдисон смотрела, не веря. Её мозг отказывался сразу принять увиденное, но в глазах уже вспыхивала паника. — Алисия?! — воскликнула она, громче, чем хотела. Алисия, вздрогнув, резко села, и с глухим стуком ударилась головой о полку над кроватью. Рука по инерции задела Элайзу, та тоже проснулась, дёрнувшись. В комнате повисло неловкое, вязкое молчание. — Мама?.. — промямлила Алисия, потирая лоб. Она всё ещё была между сном и реальностью, пытаясь сообразить, что происходит. Сначала она увидела мать, потом брата у двери. Что это вообще за утро? — Что «мама»?! — сорвалась Мэдисон. — Что она делает в твоей постели? Она яростно указала на Элайзу. Голос её дрожал — то ли от злости, то ли от страха. Алисия просто моргала, как будто всё происходящее было сценой из фильма, где она — зритель, а не участник. — Ну?! Ты что, в лесбиянки записалась? Что вы тут... — голос Мэдисон сорвался. — Что вы тут устроили? — Мам... — тихо начала Алисия, вставая с кровати и медленно подходя ближе. — Успокойся. Здесь ничего такого. Мы просто спали. Нам было тяжело. Мы не делали ничего... — она запнулась, пытаясь подобрать слова, которые хоть как-то снизят градус. — Просто спали? — Мэдисон усмехнулась с горечью. — Ты думаешь, я идиотка? Я всё вижу! У вас что-то было, да? — Мама, хватит, — голос Алисии стал твёрже. — Да, мы были рядом. Потому что Элайзе плохо. Потому что мне плохо. Но это — не твое дело. Элайза, до этого молчавшая, сжалась под взглядом женщины. Ник подошёл ближе, но пока не вмешивался. Он знал, что сестра должна сказать это сама. Алисия стояла молча, не веря, что всё это происходит наяву. Мать смотрела на неё, будто она чужая. Будто она заразна. — Мам, даже если бы что-то и было... — спокойно, почти устало сказала девушка. — В чём, по-твоему, проблема? Мэдисон нервно усмехнулась, уголки её губ подёргивались от злости. — В тебе, Али. Проблема в тебе. Ты вообще понимаешь, что творишь? Хотя, знаешь, это, наверное, я виновата. Одного — не смогла удержать от наркотиков. Вторая вот теперь... — она махнула рукой в сторону кровати. — Может, я просто никудышная мать, да? Алисия опешила. Боль, которую в ней вызвали эти слова, была почти физической. Но прежде чем она успела что-то сказать, вмешался Ник: — Мам, ты серьёзно сейчас? — его голос дрожал от злости. — Ладно, меня — я давно привык, что тебе плевать. Но Алисию? Не трогай её. Она — лучше всех нас. Лучше, чем ты когда-либо была. Она вытащила нас из дерьма, которое ты же нам и создала! Мэдисон будто оступилась. Смотрела теперь уже на сына — растерянно, со смесью обиды и страха. А потом её взгляд упал на Элайзу. Та стояла спокойно, не пряталась, просто смотрела на неё с выражением безмолвного укора, скрестив руки на груди. И в этом взгляде было нечто, что довело Мэдисон до края. — Это всё из-за тебя! — выкрикнула она и рванулась вперёд, замахнувшись, чтобы ударить Элайзу. Но удар не произошёл. Рука её была перехвачена. Алисия держала запястье матери мёртвой хваткой, глаза её горели от гнева. — Не смей. Ни-ко-гда. — Она сказала это почти шепотом, но в этих словах было больше угрозы, чем в любом крике. И она первой вышла из комнаты, толкнув плечом дверь. Следом, на секунду задержавшись, пошли Элайза и Ник. Мэдисон осталась стоять одна. В тишине. В собственной ярости. И — впервые за долгое время — в одиночестве. — Я догоню её, — тихо сказала Элайза, глядя на Ника. Он кивнул, и девушка бросилась за Алисией, исчезнув за поворотом коридора.

***

— Хей, подожди... Стой! — Элайза схватила Алисию за руку, разворачивая к себе. Девушка остановилась, тяжело дыша, как от бега, так и от злости. В глазах — бешенство, почти паника. В этой Алисие было что-то чужое. Не привычная, собранная, остроумная — а безоружная, сорванная с якоря, готовая рваться дальше, пока не кончатся силы. — Она ненавидит меня, понимаешь? — выпалила Алисия. — Она не хочет видеть меня настоящую. Ей был не по душе даже мой парень — только потому, что он был чернокожий! А теперь вот это. Её дочь — не такая, как надо. Почему она не может просто... принять? Зачем ей нас стыдиться? Что от этого меняется? Слова срывались быстро, резкими вспышками. Но за гневом Элайза уже слышала то, что пробивалось сквозь ярость — боль. Понимание. Обида. Алисия дрогнула, слёзы потекли по щекам. Она шагнула к Элайзе — и та обняла её, укутала, как будто могла заслонить собой от всей боли этого мира. Алисия уткнулась носом ей в плечо и наконец позволила себе заплакать — тихо, горько, почти по-детски. Они стояли на берегу, в шуме прибоя. Ветер трепал волосы, океан мерно гудел, будто напевая колыбельную. Элайза вдруг замерла. За спиной Алисии, вдали, над горизонтом, небо вспыхнуло ярким светом. Но она не отстранилась, не указала на это. Вместо этого только крепче обняла Алисию и прикрыла её голову ладонью. — Лекс?.. Что там? — начала было Алисия, но Элайза не дала ей обернуться. — Не смотри, — прошептала она. Небо разорвалось надвое. Горящий след ракеты пересек вечерний закат, оставляя за собой шлейф беззвучного ужаса. Через секунду он раздался — рёв, грохот, будто сам воздух содрогнулся. Где-то вдалеке, там, где был их остров, их тихий дом, вспыхнул ослепительный свет. И всё исчезло. Мир стал белым.

***

Лекса резко открыла глаза. За окном царила ночь, звёзды блекло мерцали над тёмным горизонтом. Комната, как всегда, была наполнена мягким светом от свечей, отбрасывающих дрожащие тени на стены. Девушка села на кровати, потерла глаза, отгоняя остатки сна. «Просто сон. Глупый сон», — подумала она. Но тревога не отступала. Глупый — потому что Лекса не хотела верить в увиденное. Не могла. Разум отказывался принимать, что люди до войны, с их технологиями, знаниями, — могли быть настолько жестоки. Неужели они правда причиняли боль своим детям? Унижали, отвергали, ломали самых близких? А что тогда говорить об их отношении к чужакам? Лекса всегда старалась думать иначе. Что до-взрывной мир погиб из-за страшной случайности, цепи трагических решений, но не по вине чёрствости сердец. Ей хотелось верить, что люди были добрее. Умнее. Справедливее. Не безупречны — нет, но не чудовища. Поэтому она никогда не спрашивала Беку, как всё было на самом деле. Не просила рассказать, почему человечество рухнуло. Потому что где-то глубоко внутри знала: правда ей не понравится. И, может быть, разрушит её веру в то, за что она каждый день борется. Она не могла позволить себе утратить веру в людей. Даже если те люди — давно мертвы.

***

Пока Лекса оставалась в Полисе, ожидая новых докладов от Ани о сотне, события в лагере детей развивались стремительно. Им всё же удалось определиться с лидером — Беллами. Тот, как ни странно, быстро понял: выжить без Кларк у них не выйдет. Как бы он ни опасался последствий за покушение на Канцлера, разум подсказывал — рядом должна быть голова, которая думает, а не только кулаки, что бьют. Хоть и не без промахов. Он сам испортил рацию, а ведь именно в тот момент на Землю прибыла новая капсула с Арки — это произошло буквально вчера. Дети уже успели столкнуться с жестокостью мира, в который попали. Землянин-охотник использовал Джаспера в качестве живой приманки. Парень едва выжил. Несколько человек из сотни всё же погибли — последствия халатных решений Беллами. Мерфи был изгнан — большинство проголосовало против него. Жизнь шла, всё менялось. Постепенно лагерь начал приобретать форму — укрепления, патрули, ночные дежурства. Сотне пришлось быстро учиться: добывать еду, охотиться, устраивать стоянки, искать чистую воду. После встречи с одним из землян стало ясно — они тут не одни. Теперь каждый шаг делался настороженно. Тем временем зима подбиралась всё ближе. Ночи становились длиннее и холоднее, и даже самые наивные из подростков начинали понимать: впереди их ждет не просто испытание, а борьба за выживание. Приказ Лексы о неприкосновенности сотни всё ещё действовал. Почти. Аня со своим отрядом однажды поймала одного из них — изгнанного из лагеря. Технически, он больше не принадлежал к сотне, и Аня этим воспользовалась. Возможность допросить живого представителя вновь прибывших — редкая удача. И она не собиралась упускать ни единой детали.

***

Мерфи очнулся в темноте. Голова гудела. Воздух был сырой, пахло землей и гнилью. Он попытался пошевелиться — безуспешно. Его руки и ноги были крепко привязаны к деревянному стулу, скрипевшему при каждом его движении. Память возвращалась рывками: изгнание, блуждание в лесу, холод, тьма, внезапная вспышка боли в затылке — и всё. Дальше пустота. Он только начал прощупывать, насколько сильно затекли конечности, как услышал приближающиеся голоса. Говорили не на английском — язык был грубый, отрывистый, но кое-где Мерфи различил своё имя. И это было тревожным знаком. Он закрыл глаза, притворяясь, что всё ещё без сознания. Это сработало ровно до тех пор, пока кто-то с размаху не вылил на него ведро ледяной воды. Мерфи резко открыл глаза, резко втянув воздух. Перед ним стояли двое: женщина с татуировкой на подбородке и мрачный мужчина с раскрашенным лицом. Оба были в кожаных доспехах, оба вооружены, и оба явно не были рады его видеть. — Цель вашего прибытия? — спросила женщина с тяжёлым акцентом, медленно вынимая нож из-за пояса и поднося его к горлу Джона. Мерфи сглотнул. Он бы и пошутил, как обычно, но лезвие у шеи заметно охлаждало его обычную браваду. — Мы… подопытные. Нас просто сбросили сюда, посмотреть, кто выживет, — ответил он, не отводя взгляда. Женщина чуть отстранила нож. — Что значит "подопытные"? — спросила она с подозрением, наклоняясь ближе. — Это значит, что никто нас не ждал. У нас нет оружия, нет плана. Мы просто… стадо, скинутое с небес. Я тебе не солдат и не шпион. Я — мусор, от которого избавились. Некоторое время она смотрела на него, вчитываясь в лицо, будто ища ложь. Потом махнула рукой мужчине. — В клетку его. Завтра продолжим. Может, будет болтать охотнее. Он что-то коротко ответил на своём языке и начал развязывать веревки. Мерфи понимал: это только начало. И если он не придумает, как выбраться — конца он может не дождаться. На голову Мерфи накинули грязный, вонючий мешок — от запаха мутило, а в глаза сразу ударила темнота. Он ничего не видел, только чувствовал, как его куда-то тащат, а потом резко швыряют на металлический пол. Под ним заскрипела ржавая клетка. — Наслаждайся новым домом, — бросил мужчина, захлопывая решётку. В нос ударил гнилой, едкий запах. По углам сновали крысы — слышался их писк и царапанье когтей по железу. Они облепили клетку, но внутрь не лезли. «Наверное, сыты... Пока что», — мрачно подумал Мерфи. Он ещё не знал, как быстро поменяет своё мнение. На третий день пыток он уже перестал думать. Каждый день его вытаскивали, били, морили жаждой. Воду он видел только тогда, когда его головой окунали в неё между ударами. Ни еды, ни сна, ни света — только боль. На четвёртый день крысы обнаглели. Они стали залезать внутрь клетки. Мерфи почти не отбивался — сил не было. Он не кричал: горло было сорвано, губы потрескались, голова кружилась от слабости. Он просто лежал, закрыв глаза, и ждал, когда всё кончится. Но потом всё изменилось. Его вытащили — без верёвок, без ударов. Вместо них ему дали еду. Горячую. И воду. Он дрожал от слабости, но всё равно ел. Он ел, пока не начал задыхаться от слишком резких глотков. Когда опустошил тарелку, силы немного вернулись. — Что вы хотите знать? — спросил он сам, не дожидаясь угроз. И рассказал. Всё, что знал. Что дети на Земле — это эксперимент. Что настоящие взрослые, с оружием и полномочиями, всё ещё на орбите. Что если дети погибнут — никто за ними не спустится. Он говорил быстро, честно, и даже не пытался приукрасить. Он знал: всё, что у него есть — это шансы. Хоть какие-то. Последнее, что он помнил, — как наклонился над пустой миской и провалился в темноту. Очнулся он... в пустой клетке. Без замка. Крысы исчезли. Вокруг — тишина. Он моргнул. «Я умер? Или это ловушка?» — мелькнуло в голове. Но тело уже двигалось само. Он поднялся, дрожащими руками открыл клетку и вышел. Никто не остановил его. Он не стал медлить. Побежал. Спотыкался, падал, но снова вставал. Он знал, куда идти — туда, где его, может быть, ещё не прокляли. Туда, где начиналась его Сотня. Он бежал домой.